Я воспринял это откровение спокойно. Александр давно стал моим врагом. Я отверг его, да, посмеялся над ним. Но он натравил на меня убийцу.

«Сэр Грей!» — сказал я, обращаясь к одному из сопровождающих Александра. «Прошло много времени с тех пор, как мы виделись на Перфугиуме. Надеюсь, у вас все хорошо».

Пожилой директор разведки Легиона склонил голову. «Да, лорд Марло. Все хорошо».

Остальные члены приветственной делегации Александра состояли в основном из легионеров-стратигов. Некоторых из них я узнал, по крайней мере с одним из них мои пути пересекались в прошлом. Леонид Бартош присутствовал в битве при Беренике, где его победила собственная трусость. Бартош постарел заметно меньше, чем сэр Грей Райнхарт. Он был робким, коварным типом, политиком до мозга костей.

Его я не поприветствовал... А остальных?

Я знал их имена — некоторых из них. Керн был с Внешнего Персея, на другом конце Империи. Нихил Копаркар - с Центавра, одним из выживших после разграбления Несса и капитаном «Охотника». Затем была Амата Ремпел, которая присутствовала на Таранисе, когда Гектор Олива выступил против самого Пророка — эта история дошла даже до моего изгнания на Джадде. Она была единственной женщиной в компании.

«Примите мои соболезнования, — заявил я, — в связи с потерей Оганнеса Дору».

«Как ты смеешь!» — воскликнул Бартош. «Ты! Его убийца!»

«Он был предателем!» — ответил я.

«И это говорит человек, который угрожал сжечь Вечный город!» — огрызнулся хитрый стратиг.

«Это говорит единственный человек, который может предотвратить сожжение Вечного города», — парировал я, сделав шаг вперед. «Время позднее, милорд стратиг. Конец близок».

Стратиг Копаркар — благородный палатинский лорд, мало чем отличающийся от самого лорда Дору — переминался с ноги на ногу. «Сьельсины десятилетиями ничего не предпринимали...»

«Вы думаете, они спят?» — спросил я. «Они набирают силу. Собирают свои войска у Завесы, готовясь к следующему наступлению. Сириани Дораяика скопил армию во внешних провинциях — самый большой флот, который когда-либо собирался. Остатки всех разрозненных кланов, присягнувших Пророку на верность. Вы говорите, что прошло несколько десятилетий с момента их последнего нападения, стратиг. Я говорю, что до следующего осталось совсем немного времени. Мы должны действовать быстро: нанести удар, пока сьельсины не готовы».

«Что бы тебе ни пришлось пережить, - сказал принц Александр, - вижу, это тебя не изменило».

«Я изменился больше, чем ты можешь себе представить», — ответил я.

Брови Александра изогнулись под козырьком шлема. «Но в чем, интересно?» Его взгляд скользнул по мне, по моим простым черным волосам, по изменившемуся лицу. Кассандра появилась позади и встала за моим правым плечом. Позади нее стояли Анназ с Инамаксом и остальными ирчтани из моей гвардии. «Вижу, ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы окружать себя неудачниками».

«Когда-то ты был таким же неудачником», — парировал я.

Александр фыркнул. «Это правда? То, что говорят о тебе и Капелле? Они действительно натравили на тебя машину?»

«Это правда!» — горячо воскликнула Кассандра. «Ваша Капелла пыталась нас убить!»

Александр даже отступил на полшага. Придя в себя, он спросил: «Это ты бастард?»

Кассандра покраснела.

Мне пришлось поднять руку, чтобы остановить ее движение вперед. На Джадде это слово было справедливым поводом для насилия — так же, как и в имперском пространстве. Но здесь был принц Солланской империи, и какими бы ни были его манеры, бросать ему вызов было глупостью — и смертью.

«Моя дочь», — произнес я.

«У нее нет руки!» — заметил Александр. «Она ее потеряла? Или такой родилась?»

«Я — законнорожденная дочь своего отца!» — произнесла Кассандра. «Я потеряла руку в бою».

Александр повернулся и улыбнулся стратигам. «Неудачники», — сказал он, вызвав смех у некоторых присутствующих.

«Мой принц», — сказал один из сопровождающих, мужчина в конце ряда офицеров, с седыми волосами и бородой. «Не могли бы мы продолжить? Я хочу взглянуть на эту хваленую карту».

Его голос заставил меня замереть и пристально посмотреть на него.

Я не узнал его. Меня сбила с толку борода и звание стратига.

Но его голос...

Я узнал его голос.

«Лин?»

«Здравствуй, Адриан». Последний стратиг опирался на трость с медным набалдашником. Берет, который он носил, скрывал его волосы, но борода, покрывавшая его щеки и подбородок, была скорее белой, чем черной, занимая большую часть некогда знакомого лица.

«Друг мой!» — воскликнул я, двигаясь к нему. «Сколько лет!»

Бассандер Лин шагнул вперед, переложив трость в левую руку, неуклюже вытягивая правую. Травмы, полученные им в битве при Беренике, оставили его избитым и сломанным, все кости были раздроблены. Имперским врачам удалось собрать его по кусочкам. Казалось, что сам процесс поднятия руки причинял ему боль. Когда я приблизился, он застыл.

Его глаза были широко раскрыты, как хурасамы, а рука, которую он протянул мне для рукопожатия, безвольно повисла. «Что с тобой случилось?»

«Я переродился», — ответил я ему.

Рука, которую Бассандер Лин протянул в знак дружбы, упала, когда он опустился на одно колено, не обращая внимания на обстоятельства, на нашу аудиторию, на принца, стоявшего менее чем в пяти шагах от него. «Возрожденный», — произнес он, взяв мою руку, чтобы поцеловать ее.

Я убрал руку. «Вставай, Лин».

Затем снова протянул ему руку — на этот раз, чтобы помочь ему подняться.

Стратиг-патриций застонал, поднимаясь. «Ты говоришь, что конец близок», — сказал он. «Значит, Мать-Земля вернется к нам?»

Я посмотрел Александру прямо в глаза, отвечая Бассандеру Лину. «Я не Избранный», — произнес я. «Не Возрожденный Бог-Император и не претендент на этот титул. Я здесь не для того, чтобы занять трон, а для того, чтобы свергнуть Дораяику с его трона». Я указал на Форт Дин. «Я принес карту. Мои люди готовы установить ее. Не войти ли нам внутрь?»

Александр заколебался, посмотрел на своих стратигов. «Мне сказали, что эта... твоя карта невозможна».

«Не невозможна!» — раздался голос с пандуса за моей спиной.

«Не невозможна!» — согласился другой голос, более высокий, чем первый. «Невозможна только в том смысле, что вам это продали».

Сначала появились ноги существа: многопалые, уродливые, с золотыми браслетами на лодыжках. Его ногти были похожи на желтые когти, а ступни — на копыта. Соболиный плащ и набедренная повязка скрывали большую часть его уродства: рудиментарные конечности, искривленный позвоночник, испещренную оспинами плоть. По моему указанию он натянул капюшон на свои две головы, но даже тогда было понятно, что скрывалось под ним. Слишком широкий капюшон и углубление там, где между головами было пространство.

«Не стреляйте!» — закричал я. «Зверь мой! Он не причинит вам вреда».

«Что это, черт возьми, такое?» — воскликнул принц, широко раскрыв глаза под солдатским шлемом.

«Руки!» — закричал марсианский сержант, размахивая копьем. «Покажи свои руки!»

«Ни на Земле, — произнес мрачным голосом Сирота, — ни под ней... ни в воздухе, ни в морях…»

«...ни человек, ни машина не видели ничего подобного...», — закончил более легкий голос, и чудовище раскинуло руки — все три, его одеяние распахнулось, обнажив доспехи из золота и драгоценных камней, которые оно носило вместо кольчуги. «Я — Сирота».

«И я — Сирота, — сказал черноволосый, - Дитя Шайенн».

«Дитя Братства».

«Дитя Колумбии, которая в полном виде возникла из Разума Человека».

Значение этих имен по большей части осталось незамеченным. Прошло много времени, прежде чем один из стратигов — Ремпел, думаю, потому что уверен, что это был женский голос — прошептал: «Мерикании».

Это слово было подхвачено, разнесено эхом как среди офицеров, так и среди марсианских солдат.

«Мерикании? Мерикании?»

«Мерикании».

«Этот зверь мой!» — повторил я, стоя между ним и оружием людей. «Он связан со мной узами службы. Опустите оружие, он не причинит вам вреда!»