Центурион сразу же ответил: «Здесь, лорд!»

«Немедленно доставьте раненых на корабль! У нас есть медик?»

«По крайней мере, двое», — сообщил центурион. Его костюм отключил ему зрение, когда засек свет, спас его — спас всех моих людей. «Но они не смогут вылечить это...»

«Скажи им, чтобы они попробовали!» Я натянул койф на голову и волосы, нажал на кнопки, чтобы развернуть свой шлем. Тот закрылся вокруг моего лица, как распускающийся железный цветок, через мгновение зрение вернулось, и я поспешил к упавшему старейшине. «Мастер Арго!»

Руки бородача, пошарив, нашли мои. «Вы называете это спасением?»

«Вас вылечат», — пообещал я, мой голос, усиленный костюмом, стал мрачнее и глубже. «Клянусь».

«Они всегда так говорят», — ответил он. «Мне раньше обещали новую ногу».

«Она у вас будет», — ответил я.

Арго посмотрел на меня молочными глазами, лицо было мокрым от слез, которые уже замерзали. «Обещание лорда стоит меньше, чем воздух, который оно сотрясает», — сказал он.

«Тогда хорошо, что я не лорд», — заметил я, все еще моргая.

«Эти слова не смоют голубизну из твоей крови. Ты говоришь как лорд, парень», — ответил старейшина, но позволил мне помочь ему сесть.

«Вы можете стоять?»

«Конечно... черт!» Он выругался. «Дважды черт! Я ничего не вижу». Его рука нащупала лоб, тяжелые защитные очки. Он снова выругался. «Прямо на моей гребаной голове! Прямо здесь!» Он сорвал их. «Вот моя удача! Маменька всегда говорила, что грех ослепляет. Не думал, что она имела в виду именно это».

Двое людей Холдена поспешили на помощь. Я похлопал мужчину по плечу. «Эти люди помогут вам подняться на борт. Вы будете в порядке?»

Слепой Арго посмотрел на меня — и на мгновение у меня создалось ощущение, что этот человек может видеть. «Вы действительно сможете спасти моих людей?»

«Да», — ответил я, будучи уверенным, что это будет одним из последних дел в моей жизни. «Мастер Арго, я...»

Что?

Я чувствовал, что должен что-то сказать, что-то значимое, что-то такое, что запомнится надолго. Вот тот, кто их запомнит. Старик, который всю оставшуюся жизнь будет рассказывать, что он был одним из последних, кто видел Полусмертного живым.

«Я видел его однажды», — говорил бы старый Арго. «Только однажды... всего на мгновение. Полусмертного, самого Адриана Марло. Он остался, остался на планете, отослал всех нас... даже свою дочку».

Он никогда не поймет, что я сделал, как я закончил войну тогда и там, в его мире из всех миров. Неизвестном, заснеженном Дану. Никто не поймет. Будут вопросы. Истории. Фантазии. Дикие рассказы и меланхолия. Почему Марло, который пережил столько сражений, столько ужасов, остался, чтобы умереть в этом умирающем мире?

Арго смотрел в точку в трех шагах слева от меня. «Милорд?»

Что я мог сказать?

Итак, мы приступили к организации эвакуации поселения. Дануанцы вышли из своих смигелей. Мужчины и женщины, очень молодые и очень старые, целые семьи — почти все с одинаковыми огненно-рыжими волосами. На Дану — как мне позже рассказали — считалось, что рыжие волосы — признак незаконнорожденности. Что каждый из них происходил, всего лишь в десятом или двенадцатом поколении, от самого королевского дома. Рыжие волосы, как учат нас маги, — это рецессивный признак, который теряется при смешении с другой кровью. Но не на Дану, где рыжеволосые почти всегда передают свой цвет волос своим детям.

Другие местные жители считали это противоестественным и сторонились их.

Они были изгоями.

Хлыст никогда не говорил об этом. Ни разу. Никогда.

Неудивительно, что он ненавидел палатинскую касту. Они буквально сделали его тем, кем он был, и он всю жизнь расплачивался за это. Именно из-за его сходства с Красным Императором его продали на баржу удовольствий, которая в конечном итоге привела его в Эмеш.

Я видел его тень в каждом лице, мимо которого проходил.

Я спустился в смигели с частью людей Холдена, крича людям, чтобы они уходили. Были те, кто сопротивлялся, укрывшись во внутренних помещениях.

«Должны ли мы их вытащить, милорд?» — спросил один из моих людей.

Я уставился на ржавую сталь двери, все еще держа кулак поднятым, по которой стучал в течение нескольких минут. Наконец я отвернулся и покачал головой. «Если мы будем их заставлять, это только вызовет панику», — ответил я. «Оставьте их. Мы не можем спасти всех».

«Но...» — замялся мужчина. «Милорд?»

«Если вы начнете с того, что будете вышибать двери, — сказал я, глядя на бедолагу — честного, обычного человека из оборонного флота Сабраты, оказавшегося в западне вместе со мной по стечению обстоятельств, унесенного так далеко от своего пустынного дома, — вы закончите тем, что будете стрелять в людей». Мужчина колебался. Я прошел мимо него. «Оставьте их, солдат».

Кто-то кричал о защите глаз — почти все местные жители носили очки, тяжелые сварочные очки, которые Арго не удосужился надеть, или же очки для защиты от снега с прорезями, похожие на те, что носили сьельсины, когда им приходилось выходить под свет солнц.

Глаза...

Я чувствовал на себе их взгляды, похожие на далекие языки пламени. Они были близко. Они наблюдали.

«Еще не время...» — прошептал я. «Не сейчас...»

Я остановился у доски объявлений, установленной в коридоре. На ней висели распечатки, уведомления и отчеты для жителей Дану. В одном углу была прикреплена молитвенная карточка с изображением иконы Элеос — Милосердия — с распростертыми руками и сочащейся грудью, наполовину скрытой пожелтевшим напоминанием о датах прибытия воздушных кораблей, сроках, которые должны были соблюдать вододобытчики.

Я остановился, завороженный чем-то, наполовину заклеенным объявлением, напоминающим жителям о необходимости проверить герметичность и изоляцию водопровода.

Это был детский рисунок, ярко раскрашенный, грубо выполненный, почти глупый — но искренний. Правдивый.

Я узнал черные доспехи, белые лица, рога — и поднял объявление, чтобы лучше разглядеть то, что мой коллега-художник оставил там для всеобщего обозрения.

На смятом листке были нарисованы сьельсины — четыре или пять — со страшными рогами и изогнутыми саблями, красными, как кровь. Они были такими странно квадратными, сдавленными плохим чувством пропорций маленького художника — что почти заставили меня улыбнуться — но в них был ужас, непохожий на ужас любого голограммного изображения. Ни одна такая маленькая рука не должна знать о таких существах... не должна знать о них. Но мое внимание привлекли не сьельсины.

Напротив них стояла одинокая фигура — тоже одетая в черное. Она держала над головой сверкающий меч — глубокого синего цвета на пожелтевшем листе. За ней стояли грубые фигуры мужчин и женщин — все с рыжими волосами. Несомненно, какая-то мать прикрепила его там. Не было ни подписи, ни названия, ни слов. Только это грубое изображение... оставленное там, чтобы я его увидел.

Глаза героя были зеленые.

Все сомнения, которые еще оставались во мне, испарились, превратились в пар, в дым жертвоприношения. Всесожжение.

Пришло время.

На поверхности Кассандра помогала направлять жителей деревни на те или иные корабли. Холден и его люди с трудом поддерживали порядок.

«Места хватит всем!» — кричал центурион. «Места хватит! Семьи, держитесь вместе! Но если вы разлучены, не волнуйтесь — мы все едем в одно и то же место! Эй! Эй!» Я видел, как его фигура в красной броне спускается по трапу ближайшего шаттла-фрегата, подняв руки, чтобы растолкать двух женщин. «Никаких драк! Места хватит, слышите?»

Я стоял в стороне, поглаживая устройство, которое принес с собой с «Демиурга», черный цилиндр размером не больше ручки. Это был передатчик Эдуарда, микротелеграф, с помощью которого я подал сигнал о взрыве, убившем Братство.

Его двойник в этот момент был в руках Сироты, ожидающего моего сигнала.

«Разделитесь по кораблям!» — командовал Холден. «Этот, вон туда! Тот, вон туда!»