Это был я, а обнаженная императрица, стоявшая рядом со мной, была Ушарой, и я наблюдал за тем, как владыки всего этого темного царства подходили и целовали мои обутые в сапоги ноги.

Oi noan canse...

сказала она голосом, подобным крепкому вину.

Это может быть.

Oi noan faphen...

Так и будет.

Они принесли мне дань. Золото и драгоценные камни, специи, меха, ткани всех видов. Оружие и артефакты, свитки и священные тексты со всей вселенной. Женщины разрывали свои платья, чтобы предложить то, что было под ними, и были уведены железными солдатами через черные ворота дворца, чтобы никогда не вернуться.

Потом пришел последний, мальчик с волосами белыми, как кость. Он преклонил колени и предложил королю что-то на бархатной подушке. Король поднялся со своего трона, его одалиски расступились у его ног, как воды, и он поднял предмет с подушки мальчика.

Это был рогатый череп, кость превратилась наполовину в кристалл, прозрачный, как соль. Время стерло рога до основания.

Это была голова Дораяики, реликвия эпохи, настолько исчезнувшей из человеческой памяти, что ее значение было утрачено для всех, кроме черного короля и его бессмертной невесты. И я поднял череп за рога и поцеловал его, а поцеловав, отбросил в сторону, где он разлетелся на бесчисленные осколки. Лорды и короли, как нищие, бросились собирать осколки костей себе.

Слава...

...или...

...разложение.

И в тот же миг перед троном предстал Дораяика, а череп, разбившийся у его ног, был увенчан короной из живого золота.

Ее предложение было очевидным. Она поддержала бы меня, позволила бы мне занять место Дораяики. Человечество будет жить, возьмет на себя мантию Сьельсинов, мантию Энар, мантию умерших Вайарту и будет править до самого конца времен. И я буду жить вечно, и таким образом избегу суда Единого. У нее не было ни любви к Миуданару, ни родства с ним.

Мне нужно было только взять ее за руку, принять ее обещание, и она избавила бы меня от этого места, от моих страданий. Вместе мы убили бы Дораяику и его демона-бога и правили бы вечно. Все Сьельсины были бы уничтожены. С помощью «Демиурга» я бы завоевал слабеющую империю и взял Селену в жены. Наш брак завоевал бы мне любовь и преданность великих домов, но это был бы обман. Ушара была бы моей невестой и матерью моих детей.

Я видел ее протянутую руку краем глаза, как будто она просто стояла вне поля зрения.

Arpa ozian ol...

...od tol im nodan amsa.

Возьми мою руку, и все это будет твоим.

Все это произошло за время, необходимое Дораяике, чтобы в третий и последний раз топнуть ногой.

«Junne!» — прорычал он, скривив губы в ухмылке, уверенный в своей победе.

Я заморгал, глядя на это, на руку Ушары — очевидно, невидимую — слева от меня. Мне оставалось только схватить ее, выбрать ее и уничтожить Дораяику. Но я знал, что ее обещания пусты, знал, что ее гарантии ложные. Разве она не сделает со мной то же, что Миуданар сделал с Пророком? Разве я не умру мучительной смертью, задолго до того, как ее обещания сбудутся?

Есть другой способ. Голос, который прошептал мне тогда, мог принадлежать кому угодно. Моя рука крепче сжала рукоять меча. Пусть все закончится...

Я мог бы покончить с собой. Несомненно, я воскрес бы снова, спасенный, как уже дважды был спасен Всевышним. Я посмотрел на Ушару. На Дораяику.

Где было Тихий?

Где был мой бог?

Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.

Пусть это закончится. Пусть все закончится.

Мне оставалось только повернуть запястье.

Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.

Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.

Но что-то удержало меня.

Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.

Где твой бог, родич?

Возможно, это был просто страх.

«Junne!»

Вниз!

Вниз!

Вниз!

Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.

Отдайся мне!

Atrah amiran de ol! Сдавайся.

Сдавайся!

Arpa ozian ol

Torzu farsa! Junne!

Встань! Встань! Junne!

Biah farsa! Junne!

Преклони колени или умри!

Gasvva ija wemma!

Kimis ū tamât.

Ol zir amsa!

…будет твоим!

Muqut ana libbi da’ummim sha ihakkûka.

Atrah amiran de ol!

. . . de ol! Пади в тьму, которая ждет тебя!

. . . de ol!

. . . ко мне!

Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного дня на Перфугиуме, и, все еще плача, я поднялся, нанося удар клинком по руке Ушары, нанося удар сквозь время, чтобы она не смогла ускользнуть от меня. Ни одна человеческая рука, ни один человеческий меч не могли коснуться этой безплотной плоти. Ни один простой человек не смог бы — даже за десять тысяч жизней — ранить эту светящуюся форму. Но мой меч смог. Мой меч вонзился в нечестивую плоть, которая вовсе не была плотью, и она сразу исчезла, черная фигура исчезла.

У меня был шанс.

Она оставила меня умирать, бросила на милость Миуданара.

Мой крик все еще звучал у меня в ушах.

Кассандра!

Я не умру, не остановлюсь... пока не отомщу за нее.

Клинок Дораяики опустился, падая как Белый Меч. Я схватил Пророка за запястье свободной рукой. Мне потребовалось все мое зрение, вся моя воля, чтобы удержать эту нечеловеческую руку. Наши глаза встретились. В этих двух черных озерах я увидел своего врага, обоих своих врагов. Я увидел Сириани Дораяику, Бледного Короля сьельсинов, Пророка этой нечестивой расы — ученого, правителя, Бича Земли.

И я увидел Наблюдателя, Мечтателя, полумертвое божественное существо, покровителя Сьельсинов, многорукого змея, который призвал Элу через звезды и сделал его великим. Я увидел его ненависть, его злобу — и его боль.

То, что он увидел во мне, заставило его моргнуть.

В этот момент я ударил головой по нависающему лицу Пророка. Почувствовал, как это лицо разлетелось вдребезги, увидел, как кости и хрустальная плоть падают, как стекло из разбитого окна.

То, что смотрело на меня из разбитого черепа Дораяики, было... Я не могу это описать. Это было одновременно ужасом и красотой.

Затем оно исчезло, и Дораяика исчез вместе с ним. Повернув глаза, я наблюдал за ними другим зрением, скользя сквозь время.

Затем они вместе бросились на меня, пронзив пространство-время, как пловец пронзает волны. Десять тысяч мечей были подняты против меня, каждый из них держался в одной из бесчисленных конечностей Наблюдателя, каждая конечность была Белой Рукой Сириани. Десять тысяч раз я отвечал на это, парировал каждый удар, отклонял каждый удар...

…каждый удар, кроме одного.

Я увидел, как лезвие опустилось, как повернулось запястье. Как опустилось острие.

Скользнуло.

Я мог бы тогда умереть.

Умереть... если бы не меч, который вмешался — голубой, как утраченное небо Земли, яркий, как солнечный огонь — и отсек Белую Руку от запястья. Мерцающее лезвие, выкованное Принцем Принцев Бледных, задрожало и выпало из безжизненных пальцев. Серебристый ихор дымящимся потоком упал на лед, и Пророк Сьельсинов отскочил, уставившись на меня тремя глазами с разбитого лица.

Затем в моем ухе прозвучало слово — последнее слово, которое я думал услышать когда-либо, — его музыка была слаще и сильнее, чем диссонанс Наблюдателей.

«Абба?» Она стояла рядом со мной, со снятым шлемом.

Я сходил с ума. Это было единственное объяснение.

«Ты в порядке?» Ее глаза были прикованы к Дораяике, который отступил на несколько шагов.