Когда полиция обнаружила Шарлотту мертвой в ванне, полной крови, у Саши уже было готово идеальное, пронзительное заявление для прессы: «Я просто один из убитых горем людей, которые любили ее, и изо всех сил пытаюсь осознать тот факт, что мы никогда больше не услышим ее смеха. “Смерть на нее напала, как мороз нежданный, что нежнейший из цветков до времени на поле побивает”[47].»

Сидевший в холодном «БМВ» и невольно вспоминавший все это, Страйк снова задался вопросом: о чем он, черт возьми, думал, каждый раз, когда соглашался вернуться к Шарлотте? Он познал истину — она была безнадежной лгуньей. Он верил, что упорным трудом можно преодолеть груз наследственности, тогда как Шарлотта была убеждена, что обречена на неизбежное проклятие из-за семьи, погрязшей в зависимостях. И все же они знали друг друга так хорошо, что могли с пугающей точностью предсказать мысли и чувства другого. Будучи в этих отношениях, он не мог представить, что полюбит другую женщину так же сильно, но после разрыва начал воспринимать эту связь как затяжную болезнь, от которой наконец избавился.

Теперь, глядя на склад-магазин строительных материалов, он осознал, что Робин, казавшаяся гораздо более простой, чем его покойная бывшая невеста, оставалась для него куда большей загадкой, чем Шарлотта. Он не знал, о чем думала и что чувствовала Робин, а влюбленность в нее — вопреки его воле — не напоминала болезнь. Скорее, это было осознание нехватки, о которой он даже не подозревал, но которая постепенно и мучительно давала о себе знать. И теперь — все его мысли неизбежно возвращались к этому, как бы он ни пытался отвлечься — она находилась в Мэссеме с Мёрфи, а он оставался одиноким и несчастным, и винить в этом он мог только себя.

Эллинский юнец, слыла молва

Которого многие тщетно любили

В колодец взглянув — и раз, и два,

Не смог оторвать больше взора.

А. Э. Хаусман

XV, «Шропширский парень»

В архитектуре у Страйка не было особых предпочтений, но он всегда считал бруталистское здание Национального театра, напоминавшее нечто среднее между многоуровневой парковкой и электростанцией, одним из самых уродливых сооружений Лондона. Подходя к нему в тот же день без десяти три и глядя на поблескивающую вдали тускло-серую Темзу, он подумал, что даже склад-магазин строительных материалов, где он только что передал наблюдение Мидж, выглядел куда как привлекательнее. Рядом с входом был размещен баннер с портретом серьезного и решительного Саши в одежде, напоминавшей полосатую пижаму, и названием самой пьесы «Смерть — не наказание».

У двери переминалась с ноги на ногу кудрявая молодая женщина в очках и с бейджем на шее.

— Мистер Страйк?

— Это я.

— Я Грейс. Саша попросил проводить вас к нему. Здесь легко заблудиться, если не знать здания.

— Хорошо, — сказал Страйк.

Она придержала для него дверь, и, пока они шли через просторное устланное коричневым ковром фойе с высоким потолком, своим узором напоминающим гигантскую бетонную вафлю, провожатая поинтересовалась, видел ли Страйк спектакль, где играет Саша.

— Нет, — ответил Страйк.

— О, он потрясающий, — на одном дыхании произнесла женщина и несколько минут рассказывала о пьесе, в которой Саша изобразил реального человека — доктора Вальтера Лёбнера, пережившего пытки в гестапо, сбежавшего из лагеря и выжившего ради того, чтобы свидетельствовать против своих мучителей.

Страйк с трудом подавил желание фыркнуть. Конечно, не существовало закона, предписывающего, что только отважные люди могут играть тех, кто пережил неописуемые зверства, прежде чем совершить побег, бросая вызов смерти, но ему показалось верхом нелепости, что этим занимается именно Саша Легард. Обладавшие изрядной храбростью, Шарлотта и Страйк, часто смеялись над тем, как успешно Тара передала обожаемому сыну собственный страх перед возможностью испортить себя, самое лучшее творение природы. Страйк был прекрасно осведомлен тем, насколько Саша дотошен в части проверки безопасности страховочных тросов и вероятности получить травму в отрепетированных до автоматизма боях на мечах. Он так и не продвинулся дальше детских лыжных склонов и предпочитал, чтобы вместо него ныряли в воду, скакали на лошади или прыгали с высоты дублеры. Разумеется, об этом мало кто знал, ведь на экране Саша выглядел убедительным сорвиголовой.

— …поставят на Бродвее, но не думаю, что они могут представить себе кого-то еще в роли Вальтера, кроме Саши, а в следующем году он собирается сниматься…

Страйк и его провожатая поднялись на лифте на верхние этажи, а молодая женщина все продолжала восторгаться Сашей, пока выражение скуки на лице Страйка не заставило ее замолчать. Наконец она провела его в небольшой бар для труппы на третьем этаже, где в одиночестве, если не считать бармена, сидел Саша.

Актер был одет в джинсы и темно-синюю рубашку, и даже при неярком освещении бара выглядел поразительно красивым. Как и многие его коллеги-актеры, в жизни он выглядел гораздо менее внушительно, чем на сцене или экране.

— Корморан, — тепло поздоровался он, поднимаясь. — В последний раз мы виделись, должно быть, на похоронах отца.

— Наверное, да, — ответил Страйк, пожимая протянутую руку.

— Спасибо, Ваша Светлость, — улыбнулся Саша молодой женщине в очках, которая порозовела от удовольствия, очевидно услышав привычную им шутку, и ответила:

— Не стоит благодарности, милорд. Может, принести вам?..

— Что будешь пить? — спросил Саша у Страйка.

— Кофе, если есть, — ответил детектив, и Грейс тут же бросилась исполнять его просьбу.

— С нашей последней встречи ты здорово поработал над собой, — сердечно заметил Саша.

— Как и ты, — с усилием ответил Страйк.

— Ха, — с самоиронией улыбнулся Саша, — в этом деле ты настолько хорош, насколько хороша о тебе последняя рецензия.

— Он может себе позволить так говорить, — звонко прокомментировала Грейс из-за стойки, — потому что, по версии газеты «Индепендент», он «владеет сценой»!

— «Владеет сценой», — повторил Саша, усмехнувшись и слегка закатив глаза, опускаясь в кресло. — Что это вообще значит?

Страйк часто замечал, что Саша на сцене выглядел естественнее, чем в жизни. Когда включались камеры или поднимался занавес, он мастерски изображал искренние человеческие эмоции. Но вне сцены в нем всегда чувствовалась легкая наигранность, и сейчас Страйк словно наблюдал частное представление под названием «Талантливый актер на отдыхе».

— Так значит, теперь ты лорд Легард? — спросил Страйк.

— О, Господи, нет, — рассмеялся Саша. — Нет, я, как и отец, не пользуюсь титулом. Все это такой анахронизм.

«Но подчиненным, в шутку, ты все же даешь об этом знать, говнюк».

По пути в театр Страйк гадал, упомянет ли Саша Шарлотту, пожмет ли ему руку в знак соболезнования или снова процитирует «Ромео и Джульетту». Все это Страйк счел бы крайне нежелательным, но полное отсутствие каких-либо комментариев еще больше задело его за живое. Видимо, стоило догадаться, что Саша предпочтет не касаться прошлого, и, как ни странно, это лишь укрепило решимость Страйка намекнуть на него при первом удобном случае.

Грейс поставила перед ним чашку с кофе, Страйк поблагодарил ее, и она вышла из бара.

— Так что, — сказал Саша, — ты хотел поговорить о Рупе?

— Именно, — ответил Страйк, доставая блокнот.

— Что ж, скажу сразу, от меня будет мало толку. Когда все это случилось между ним и Десси, я был на съемках в Мексике. Я ее, честно говоря, почти не знаю, так что, скорее всего, ты осведомлен лучше меня. Но, конечно, я хочу помочь, — искренне произнес Саша. — Готов сделать все, что в моих силах.