— Ты сказала ему?

— Да, — ответила Робин.

— Что он собирается делать?

— Я не знаю, — сказала Робин.

Блестящие, как у птицы, глаза Ким бегали от одной женщины на другую; Робин почти видела, как ее носик подрагивает от любопытства.

Страйк вернулся через несколько минут, держа в руках маленькую плоскую квадратную коробку, завернутую в рождественскую бумагу, и открытку.

— Счастливого Рождества, — он передал подарок Робин.

— Спа…

На столе Пат зазвонил телефон, и Робин почувствовала, как у нее сжался желудок.

«Господи, пожалуйста, только не Рокби снова».

— Детективное агентство «Страйк и Эллакотт»… кто говорит?

Глаза Пат расширились.

— Я переведу вас в режим ожидания.

Она нажала кнопку и оглянулась на Страйка.

— Говорит, что он Саша Легард.

— Что? — переспросила Ким, широко раскрыв глаза. — Актер?

— Я, пожалуй, пойду, — проговорила Робин, которая держала в руках свой подарок. — Всем счастливого Рождества.

Если бы там не было Ким и Пат, а Легард не ждал на другом конце линии, она могла бы сказать Страйку чуть больше, могла бы повторить свою просьбу о том, чтобы он не срывался на своем отце, ради себя самого, а не ради Рокби, но сейчас она просто улыбнулась ему, повернулась и ушла.

— Ладно, — сурово сказал Страйк Пат ( «к черту Рокби, к черту Рождество, к черту долбаного Калпеппера, к черту все на свете»), — соедини меня с Легардом.

Он снова удалился во внутренний кабинет. На его столе зазвонил телефон.

— Страйк.

— Корморан, — произнес красиво поставленный голос Саши Легарда. — Давно не разговаривали.

— Да уж, — сказал Страйк.

— Я и не знал, что ты пытался связаться со мной.

«Ну да, конечно, мать твою».

— Мне звонила Десси Лонгкастер — я имею в виду, Маллинс — она очень расстроена, — объяснил Легард.

— Она сказала тебе, в чем дело? — спросил Страйк.

— Да, это по поводу моего кузена Руперта, — ответил Легард с оттенком шутливого раздражения.

— Десима очень беспокоится о нем. Не могли бы мы встретиться и поговорить?

— Честно говоря, я думаю, что все это похоже на бурю в стакане воды, — сказал Легард.

Журналисты, как было известно Страйку, в целом сходились во мнении, что Саша Легард не только обладал выдающимся талантом, но и был человеком необыкновенной доброты и душевной щедрости. Страйк, который знал его чуть лучше, старался избегать чтения таких подобострастных статеек. Он ел достаточно жареной пищи и не нуждался в повышении кровяного давления. Теперь Страйк решил, что его молчание скажет громче его слов. Захочет ли Легард подорвать свой привлекательный имидж, представ человеком, не желающим помочь попавшей в беду женщине? Действительно ли он решит казаться безразличным к местонахождению своего юного кузена?

— Ну, если это поможет Десси успокоиться, — наконец произнес Легард, — конечно.

— Отлично, — сказал Страйк. — Завтра тебя устроит? Я весь день свободен.

— Конечно. Приходи в Национальный театр в три часа дня. Это последний раз, когда мы играем...

— Ладно, тогда до встречи, — ответил Страйк и, чтобы хоть как-то подавить свое непреодолимое желание кому-нибудь врезать, завершил разговор, прежде чем Саша Легард успел сообщить ему, в какой, несомненно, получившей хорошие рецензии пьесе он в данный момент играет главную роль...

Не кляни ошибок свет,

Не кляни шипящий бред.

Ночь с душой твоей вдвоем

Будут плакать о своем.

А. Э. Хаусман

XVII, «Еще стихи»

Визит к терапевту Робин перенесла тяжелее, чем могла себе представить. Она лишь хотела узнать, стоит ли беспокоиться из-за резких болей в правом боку, «Не стоит» — так кратко ответил принявший ее бесцеремонный молодой доктор, замещавший врача-женщину, к которой Робин изначально планировала попасть. Спросив, были ли у нее симптомы инфекции, такие как повышенная температура и хорошо ли зажил шов (она отказалась его показывать), он сказал:

— Вас прооперировали, — словно она сама этого не знала, будто проспала шок, боль и морфин. — И вы еще на стадии восстановления. После выписки из больницы у вас была сильная физическая нагрузка?

— В разумных пределах, — ответила Робин, вспомнив, как она рванула по тротуару к сараю Оглобли, а также сегодняшний забег по лестнице агентства.

— Вот вам и объяснение, — сказал врач.

— Понятно, — Робин наклонилась за сумкой, собираясь уйти, но он продолжил:

— Я вижу, в больнице с вами обсуждали ЭКО, — сказал он, не отрывая взгляда от монитора компьютера.

— Да, но…

— Вам тридцать два года, верно?

— Да, — сказала Робин.

— Пока вам еще нет тридцати пяти, шансы на успешные роды с ЭКО около пятидесяти пяти процентов, — пояснил он, — но после первой попытки имплантации вероятность снижается. Если дождаться сорока, шансы упадут до десяти процентов.

— Хорошо, — ответила Робин, — спасибо…

— Женщины часто думают, что ЭКО — это подстраховка, но никаких гарантий нет. Если вы хотите ребенка, нужно начинать…

— …чем раньше, тем лучше, — закончила за него Робин. — Да, хирург тоже так сказал.

Она не хотела показаться грубой, но ей уже порядком надоел этот терапевт, его статистические выкладки, сросшиеся брови и снисходительный тон. Может, ей всего лишь показалось, что он осуждающе посмотрел на нее, когда прочитал на экране «хламидиоз», но будь она проклята, если начнет объяснять ему, как у нее оказались повреждены фаллопиевы трубы.

Большую часть четырехчасовой поездки в Мэссем Робин изображала жизнерадостность, которую на самом деле не испытывала. Мёрфи, тактично промолчавший про статью о Страйке и Кэнди, был в приподнятом настроении — наконец-то его команде удалось добиться ареста троих человек по делу малолетних братьев: самого стрелка, водителя машины, из которой стреляли, и подруги последнего, предоставившей обоим фальшивое алиби. Искренне радуясь за него и за мать мальчиков, Робин горячо поздравила Мёрфи и решила, что сейчас неподходящий момент рассказывать о визите к врачу.

Когда это время наступит, Робин не знала. У нее было ужасное предчувствие, что, если она расскажет Мёрфи, какие шансы на успех у ЭКО, он предложит немедленно начать пытаться завести ребенка, и его прежнее «тебе всего тридцать два» мгновенно превратится в «тебе уже тридцать два». Робин снова подумала обо всех женщинах на свете, которые были бы счастливы, если бы их парень захотел детей, и спрашивала себя, что с ней не так. Почему мысль о том, чего она, казалось бы, хотела раньше, вызывала в ней лишь панику и чувство удушья. Все изменилось с тех пор, как ее отправили временным секретарем в захудалый офис на Денмарк-стрит. Та часть ее, которую, как она думала, насильник забрал навсегда, не умерла, а всего лишь дремала, просто дожидаясь своего часа. А то, что она принимала как данность — возможность иметь детей, когда она этого пожелает, — было утрачено навсегда, хотя в тот момент она не знала этого.

«Не плачь», — твердила себе Робин, пока за окнами машины мелькала темная трасса М11, по радио звучали рождественские песни, а Мёрфи подробно рассказывал, как лично разоблачил девушку водителя, уличив ее в несостыковках.

— Она наркоманка, употребляющая спайс, — сказал он Робин.

— Что это?

— Спайс — это синтетическая конопля. Подобной дряни тут на каждом углу. Она потела, будто в сауне, и произносила около трех слов в минуту. Потребовалось почти пять часов, чтобы ее расколоть.

Мёрфи глотнул воды, будто от одного воспоминания от этого у него пересохло в горле.

— Господи, жду уже, не дождусь: мне нужен отдых.

— Мне тоже, — солгала Робин. На самом деле она готова была отдать что угодно, лишь бы ехать в обратном направлении — к своей одинокой квартире и работе, даже если там ждал тот, кто схватил ее сзади за шею. «Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!»