А в самом центре всего этого, несомненно, самая дорогая часть набора (если не считать самой цепочки), — маленький серебряный шар с замысловатым замком, который при открытии разворачивался в сочлененный масонский крест. Она поднесла его близко к глазам, пытаясь рассмотреть выгравированные внутри символы, но мешали слезы, струившиеся по щекам..

«Зачем ты это сделал?» — подумала она, соскользнула с бортика ванны на пол и тихо зарыдала, уткнувшись лицом в колени, на пижамных штанах выступили две дорожки слез, а в руке она сжимала браслет.

Робин потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки, а затем она снова, дважды, осмотрела каждый шарм, думая о том, что ни один сегодняшний подарок — ведь наступает Рождество — не будет значить для нее так много: ни бриллианты, ни новый «лендровер» —  ничего. Она знала, сколько труда вложил в это Корморан Страйк, для которого поиск подарков был обременительной работой. Ему казалось необъяснимым, что кто-то может помнить, что кому нравится или кто что носит, но он помнил все это и хотел, чтобы она знала, что он это помнит, и «о боже, я люблю его», — подумала Робин, и тут же другой голос в ее голове строго произнес:

Нет, ты не любишь. Я люблю, я люблю…… Ты все еще пьяна.

Вытерев глаза подолом халата, Робин потянулась за телефоном. Ей было все равно, разбудит ли она его, все равно, удивится ли он, почему она не спит и пишет ему смс в ранние рождественские часы, когда ей следовало бы быть в постели со своим парнем.

«Спасибо. Я влюбилась в этот подарок :*:*:*:*:*»

А в четырехстах километрах от нее, в гостевой спальне у сестры в Бромли, страдающий от бессонницы, изжоги и газов из-за слишком большого количества лагера и раздраженный после, пожалуй, худшей вечеринки в своей жизни, Корморан Страйк почувствовал вибрацию мобильного и потянулся за ним в темноте. Глядя на сообщение, он вдруг почувствовал, что Рождество и удивительные возможности, которые оно открывало, если он, наконец, приложит все свои силы, стали понастоящему замечательными.

«Я рад», — напечатал он, а затем, медленно и старательно, поставил столько же смайликов-поцелуев, сколько и она.

Если мы работаем, но ничего не получаем, наступают тяжелые времена как в работе, так и в домашнем кругу. Огромные шахты становились все глубже и глубже, их галереи разветвлялись далеко под водой, и постоянно требовались все новые и новые деньги, чтобы не потерять то, что уже было затоплено.

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

В пути каждого человека есть определенные моменты,

К которым он не смеет быть равнодушным;

Если же посмеет, мир ясно поймет,

что он сбит с толку игрой или впустую тратит свою жизнь… Таким образом, он должен жениться на женщине, которую любит больше всего на свете,

Или в которой нуждается, и неважно это любовь или потребность…

Роберт Браунинг

«Извинения епископа Блаугрэма»

Страйк провел канун Нового года, наблюдая за Оглоблей в таверне «Стаплтон» в Харинги, где тот отмечал праздник с компанией каких-то мужланов. Детектив провел время слежки с пользой. С момента вечеринки Люси он и Джейд Сэмпл периодически обменивались смсками, и сегодняшний вечер не стал исключением. Она снова была явно пьяна. Хотя она продолжала настаивать, что больше не верит в то, что в хранилище нашли тело её мужа, ее готовность продолжать общение со Страйком говорила о потаенном сомнении. Страйк надеялся, что, проявив настойчивость, он сможет договориться о личной встрече с ней.

Он был полон решимости не упустить шанс провести вечер с Робин в приличном ресторане, за сотни километров от Мёрфи или любого другого придурка, который мог бы этому помешать. Конечно, если он решится признаться, а Робин отвергнет его, остальная часть поездки окажется крайне неудобной, но всегда есть смысл пойти на риск. Если случится худшее, ему придется принять это. В конце концов, он уже смирился с потерей половины ноги.

Реакция напарницы на его по-настоящему оригинальный рождественский подарок вселила в Страйка надежду. Она, рассматривая эти серебряные подвески, каждая из которых была наполнена воспоминаниями и личными шутками, ведь должна же была понять, что он пытается сказать ей на самом деле? Разве то, что она открыла его подарок в первые часы Рождества, не свидетельствовало о необычайном желании узнать, что он ей преподнес? Пять поцелуйчиков, которые последовали за ее «спасибо», использование слова «влюбилась» — правда, с «этот подарок», а не с «тебя» — разве так вела бы женщина, пытающаяся держать мужчину на безопасном расстоянии? И где в это время был Мёрфи, пока Робин строчила все эти «:*»? Не слишком ли смело будет надеяться, что они поссорились?

Эти размышления помогали Страйку терпеливо пережить долгие, малопродуктивные часы наблюдения за Оглоблей. Однако по возвращении на холодную, пустынную Денмарк-стрит в три часа ночи его приятные раздумья были грубо прерваны.

На уличной двери офиса была нарисована большая буква «G», нанесенная алой, еще не высохшей краской. Страйк созерцал рисунок целую минуту, и уже в первые секунды отбросил мысль о том, что перед ним метка какого-то пьяного граффитиста. Ни одна другая дверь на Денмарк-стрит не была так помечена, и казалось почти невозможным, чтобы кто-то случайно выбрал именно ту букву алфавита, которая недавно приобрела зловещий двойной смысл для агентства, расположенного на верхнем этаже здания.

Эта «G» должна напомнить о такой же букве в центре квадрата и циркуля — в наиболее узнаваемом масонском знаке? Или ее выбрали, потому что око Провидения или дерево акации потребовали бы больше мастерства? А может, это послание для Робин, которая в суде над своим насильником и потенциальным убийцей фигурировала как «Свидетель G»?

Поворчав про себя на необходимость снова тащиться по лестнице туда-сюда, Страйк поднялся в свою мансарду, достал чистящие принадлежности и вернулся на улицу, чтобы стереть букву. Растворителя у него не было, он смог лишь сделать ее нечитаемой, оставив большое красное пятно. Дверь определенно придется перекрашивать до следующего визита арендодателя.

Только к четырем часам он, наконец, снял протез, раздумывая, стоит ли рассказывать Робин о произошедшем. Он не хотел снова возвращаться к теме ее изнасилования. Может, это тот самый случай, когда меньше слов — быстрее заживает?

Лишь когда он подключил мобильный к зарядке, Страйк заметил, что ночью ему кто-то оставил голосовое сообщение. С замиранием сердца он прослушал его.

— Это Валентин Лонгкастер, — пробормотали с акцентом высшего класса на фоне грохота и болтовни. — Я получил все твои гребаные сообщения. Мне нечего тебе сказать. Сделай всем одолжение — и пообещай себе на Новый год отравиться газом.

Страйк поставил будильник, зевнул и лег в кровать. Ответ Валентина на его письма не стал для него сюрпризом. Не раз, напившись, приняв наркотик или сделав и то, и другое, Валентин публично, указывая на Шарлотту, заявлял, что это его любимейший, твою мать, человек на свете. Казалось, в отличие от непреклонно безразличного Саши, Валентин не собирался делать вид, будто забыл содержание предсмертной записки Шарлотты, где та винила Страйка в том, что он не взял трубку, из-за чего она наглоталась таблеток и порезала себе вены в ванной.

Телефон зазвонил. Страйк взял его и увидел сообщение от Джейд Сэмпл: