— Барклай! — крикнул Уордл, прежде чем спрыгнуть вниз, не воспользовавшись лестницей.

Если бы Барклай в тот момент не спустился в подвал, Страйк сомневался, что для Уордла все закончилось бы благополучно, потому что молодой Джонс, хоть еще и был не в себе, похоже, понял, что незнакомцы пришли не с добрыми намерениями. Его попытку наброситься на бывшего полицейского пресек шотландец, который, схватив лестницу за ножки, развернул ее, едва не задев голову Страйка, и отбросил Джонса в сторону, опрокинув стол, на котором лежали фаллоимитаторы.

— Где-то тут нож, — выдохнул Страйк, прижимая сопротивляющегося Гриффитса к полу.

— Нашел, — сказал Уордл, подхватив его с пола, после чего поспешил помочь Барклаю, который пытался надеть наручники на руки Джонса за его спиной.

— Что там наверху происходит? — спросил Страйк.

— Трое сразу дали деру, как только мы вошли в дверь, — запыхавшись, ответил Уордл. — Мы скрутили двух самых медлительных, но не знаю, есть ли среди них...

— Этот главный, — сказал Страйк, все еще пытаясь усмирить Гриффитса.

— Ты в курсе, что у тебя ухо висит? — спросил Барклай у Страйка.

— У тебя ведь есть дочь, верно?

— Да, — ответил Барклай, по понятным причинам озадаченный таким неожиданным вопросом.

Страйк, смутно полагая, что отец дочери будет наилучшим вариантом в отсутствие женщины, кивнул в сторону Сапфир.

— Она привязана к той чертовой трубе. Можешь ее освободить?

— Не беспокойся, — Барклай выпрямился насколько было возможно. Джонс тем временем был надежно закован наручниками и лежал на животе. — Все хорошо, девочка, — обратился шотландец к Сапфир, подходя к ней. — Мы тебя отсюда быстро достанем.

— Помоги мне вытащить этих говнюков наверх, — пропыхтел Страйк Уордлу, пока Гриффитс продолжал вырываться.

Мы интуитивно понимаем, что такое справедливость, лучше, чем можем ее изобразить. Что это такое в каждом конкретном случае, настолько сильно зависит от обстоятельств, что определения этого понятия совершенно неверны.

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Гриффитс перестал сопротивляться, как только Уордл надел на него наручники. Страйк был рад увидеть, что сломал Гриффитсу нос, который теперь расползся по всему лицу и обильно кровоточил, хотя и не так сильно, как рана на левом ухе Страйка, причинявшая ему мучительную боль. Он чувствовал странный холод — будто плоть, никогда не соприкасавшуюся с потоком воздуха, впервые обдуло ветром, — и это неприятно контрастировало с непрерывным током теплой крови рядом с ухом.

— Тебе надо в больницу, ― сказал Уордл Страйку, когда они поднимали Гриффитса по лестнице, которую Барклай переместил к люку. ― Как можно быстрее.

— Позже, ― сказал Страйк.

Но даже испытывая мучительную боль, он заметил, что Гриффитс прихрамывал, когда они его тащили, ― особенность, которую при первой встрече Страйк приписал тому факту, что Гриффитс споткнулся о свою гитару. Этого небольшого дополнительного подтверждения его теории было достаточно, чтобы Страйк решил разобраться в этом деле самостоятельно, потому что он беспокоился, что Иэну Гриффитсу все еще может сойти с рук убийство Тайлера Пауэлла. «Не доказано» ― такого вердикта присяжных он боялся. Даже если Гриффитса признали бы виновным в убийствах Софии Медины, Джима Тодда и его матери, даже если бы этот человек был справедливо приговорен к нескольким пожизненным срокам, этого было бы недостаточно для Страйка. Он хотел справедливости, даже мести — для Тайлера Пауэлла: молодого человека, которому при жизни невероятно не везло, и который, безусловно, не заслуживал той участи, которую уготовил ему Гриффитс. Хитроумный, запутанный и диковинный характер этого убийства все еще мог помешать присяжным поверить в то, что такое могло произойти, а Страйк был уверен в этом. В последнее время Пауэлл стал для него настоящим: немного потерянным, как сказала Робин, но храбрым, находчивым и решительным, а не таким дурачком, каким его могли бы считать люди, парень, который, по мнению Страйка, был «славным малым» и чьей самой большой ошибкой было полагать, что человек, протягивающий руку помощи, делает это из лучших побуждений.

В гостиной царил беспорядок. Синтезатор был перевернут, а плакат с изображением Иисуса, курящего травку, висел криво. Страйк пнул в сторону плюшевого мишку-растамана, лежавшего лицом вниз на ковре. Это была комната, специально созданная для человека, который любил притягивать подростков и молодых женщин, комната, которая создавала ложное впечатление «неординарного обаяшки», который оставался молодым в душе. Страйк презирал такое поведение.

На полу сидели двое, прикованные наручниками спина к спине. Один из них был тощим юношей с открытым ртом, в котором видны были очень плохие зубы. Другой, мужчина средних лет с густой бородой, рыдал.

— Тащи сюда второго, ― сказал Страйк Уордлу, усаживая Гриффитса на диван, покрытый покрывалом с мандалой. ― Если будет доставлять тебе какие-нибудь неприятности, Барклай поможет.

— Страйк...

— Приведи, черт возьми, Джонса, я хочу, чтобы он был здесь для допроса!

— Ты можешь испортить прокурору все дело, ― тихо сказал Уордл. ― Мы должны немедленно позвонить в полицию, чтобы они увидели то, что видели мы, кроме того тебе нужна помощь...

— Он все равно может, мать его, отмазаться от серебряного хранилища, ― возразил Страйк. ― Ты сам сказал: отпечатка обуви недостаточно. Приведи, черт возьми, Джонса!

С явной неохотой Уордл вышел из комнаты.

— Заткнись на хер, ― прорычал Страйк рыдающему бородачу, который перешел на хныканье.

Мало того, что Страйк обозлился на сделанный в присутствии подозреваемых намек Уордла на то, что он может поставить под угрозу их дело. Вдобавок детектив плохо слышал: его левое ухо было полно крови; он засунул в него указательный палец, чтобы прочистить его, и это было так больно, что его чуть не вырвало. Судя по тому, что он только что почувствовал, он подозревал, что Барклай не шутил, когда сказал, что ухо повисло.

Гриффитс молча сидел на диване, его нос опух, поэтому он дышал ртом. Страйк не сомневался, что этот человек возомнил себя неприкасаемым, вот почему он позволял себе так много рисковать, ставить все на карту, играть с огнем. Страйк подозревал, что Гриффитс не совсем утратил веру в собственную непобедимость даже сейчас, такой бледный и с распухшим носом, который все больше походил на свеклу, пропитанный кровью человека, которого он только что порезал.

Уордл появился снова, ведя за собой свирепого на вид, но все еще слегка ошеломленного Джонса с огромным красным лбом, двойным подбородком и глазами разного размера. Уордл повалил Джонса на пол и приковал его наручниками к тем двоим, которые уже сидели там. На лбу Джонса, в том месте, где он ударился головой о край дыры в полу, прежде чем упасть в подвал, набухала большая шишка.

— Я уверен, что у него сотрясение мозга, ― сказал Уордл.

— С таким крепким черепом, как у него, все будет в порядке, ― сказал Страйк.

— Тебе нужно...

— Не мог бы ты принести мне что-нибудь для этого гребаного уха? ― спросил Страйк, которому не терпелось поскорее отделаться от бывшего полицейского. Уордл снова неохотно вышел из комнаты.

Страйк вытащил стул, на котором несколько месяцев назад сидела Дилис, на середину комнаты и плюхнулся на него, испытав облегчение: когда он сидел, голова у него кружилась чуть меньше. В комнате раздался отдаленный звон и голос Барклая.

— Ну что, ― сказал Страйк Гриффитсу. ― Где твоя дочь, Хлоя?

— У тебя нет права задавать нам вопросы, ― гнусаво произнес Гриффитс. ― Вы нарушили закон, вы вломились в дом, вы напали на нас...