Он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в толпе. Робин проводила его взглядом, потом нервно огляделась. Никто не наблюдал за ней, не было подозрительных мужчин, готовых броситься на нее из укромных мест.

В поисках свободного такси она направилась в противоположную сторону, обдумывая слова Элби и при этом регулярно оглядываясь через плечо.

«Они вкладывают много денег и добывают много шлака, а о серебре почти ничего не слышно».

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

... Ослепший Полифем, нанося удары наугад, разбился головой об острые камни под действием собственных ударов.

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего

и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Страйк сомневался, что МИ-5 прикажет сотруднику схватить Робин за шею и всучить ей резиновую гориллу в попытке заставить агентство отказаться от расследования дела о серебряном хранилище, но вопрос о том, кто стоит за нападением, заставил Страйка задуматься, в каком из осиных гнезд, поневоле разворошенных агентством, прячется тот, кого надо призвать к ответу. Его особенно беспокоил тот факт, что нападавший на Робин точно знал, где ее найти, и воспользовался возможностью напасть там, где его с наименьшей вероятностью могли увидеть. Это наводило на мысль о том, что он некоторое время следил за ней, а она этого не замечала.

Эта же мысль пришла в голову Робин. Когда на следующее утро они со Страйком разговаривали по телефону, она призналась в своих опасениях, что этот человек мог следить за ней уже долгое время.

— В рождественской толпе в центре Лондона любой мог не заметить хвост, — Страйк старался поддержать Робин, хотя и сам беспокоился за нее..

— Знаю, — сказала Робин, — но все равно чувствую себя глупо. Я больше не повторю эту ошибку.

— Я думаю, теперь мы должны отнестись к анонимному телефонному звонку в офис более серьезно, — сказал Страйк. — «Бросьте это и никто не пострадает?» — Вот именно.

— Значит, говоря «это» — подразумевали тело из хранилища серебряной лавки?

— Интуиция подсказывает мне, что так и есть. — Страйк поколебался, прежде чем сказать что-то еще, прекрасно понимая, насколько деликатной была эта тема, но все же был уверен, что ее необходимо затронуть. — Не понимаю, откуда он узнал...

— Что я была свидетельницей под литерой «G» на процессе по делу об изнасиловании? — спросила Робин, которая собралась с духом, чтобы обсудить это.

— Да.

— Думаю, я знаю, — ответила Робин. — Это утекло в интернет. Я узнала вчера вечером.

— Черт, — выругался Страйк. — Как это возможно?

— Местные сплетни скорее всего, — Робин старалась, чтобы ее голос звучал беззаботно, хотя на самом деле, когда накануне вечером она нашла свое имя на веб-сайте, ей стало физически плохо. — Люди в Мэссеме знали, что произошло. Друзья и семья были в курсе, когда я ушла из университета. В любом случае, я нашла это в комментариях под... ну, на самом деле это появилось в комментариях к той статье о тебе. Один анонимный пользователь написал, что он не понимает, как я могу с тобой работать, раз сама когда-то стала жертвой известного насильника.

— О боже, — сказал Страйк. — Я..

— Не извиняйся, — решительно заявила Робин. — Это не твоя вина.

Страйк не горел желанием озвучивать свое следующее соображение, но, несмотря на вероятность ссоры, он решил высказаться.

— Я серьезно прошу тебя держать меня в курсе того, где ты находишься. Не ходи одна по темным улицам. Кто-то, возможно, решил, что ты — легкая мишень.

— Ладно, — сказала Робин, но по ее тону Страйк понял, что чудом избежал ссоры. Его напарнице никогда не нравилось, когда Страйк выражал беспокойство любым способом, который подразумевал недостаток уверенности в том, что она может сама о себе позаботиться. По правде говоря, у него были веские основания считать ее безрассудной: он не скоро забудет, как она прыгнула перед приближающимся поездом в попытке оттащить в безопасное место мужчину, которого она определенно не смогла бы поднять, или как она бросилась вперед него в дом, где, как им уже было известно, в темноте поджидал убийца — но он доверял ее способности верно оценивать риск больше, чем она предполагала. В трудолюбии и преданности агентству из всех сотрудников она единственная могла сравнить с ним.

— Ты сказала Мёрфи?..

— Да, конечно, — в голосе Робин звучали нотки раздражения, и Страйк решил, что безопаснее всего вообще сменить тему.

Но Робин лгала. Она ровно ничего не сказала Мёрфи о мужчине в «Харродсе», потому что, будь она проклята, если будет выслушивать лекции по безопасности от нескольких мужчин или снова придется обсуждать изнасилование. Маленькая резиновая горилла теперь лежала у нее дома в ящике для носков, завернутая в пакет для заморозки.

Партнеры должны были встретиться утром двадцать второго декабря, в последний рабочий день Робин перед Рождеством. В то утро Страйк проснулся от звонка будильника, выключил его, вытащил из зарядного устройства свой вейп, затем глубоко затянулся, ощущая кожей, как холодный декабрьский воздух проникает в квартиру через плохо подогнанные окна, и наблюдая, как пар плывет по темному потолку.

Со времени их последнего разговора он спрашивал себя, может быть, сегодняшний день не хуже, чем любой другой подходит для того, чтобы начать разговор с Робин, для которого он пока не подобрал нужных вступительных слов. Конечно, все будет не так, как он планировал. Он надеялся найти какой-нибудь большой паб или ресторан, где вино и смех могли бы усыпить ее бдительность, но его беспокоили поиски дома и предстоящее Рождество, а также вероятность того, что Мёрфи вот-вот сделает ей предложение во время праздников. Если бы Страйк заявил о своих чувствах сегодня, до того, как Робин отправится на север, в Мэссем, у нее было бы время подумать о том, чего она на самом деле хочет. Возможно, в конце концов, так оно и будет: зимним днем, без всякой романтики, в офисе, где завязалась их дружба и где Страйк, сам того не желая, влюбился в нее.

Он курил лежа и пытался найти выход из положения.

«Послушай, я хочу тебе кое-что сказать».

«Мне нужно, чтобы ты кое-что знала».

«Я искал способ сказать тебе это».

Только сейчас ему пришло в голову, что это всего лишь второй раз в его жизни, когда он делает первый шаг к женщине. Во всех остальных случаях (и он мог представить себе реакцию других мужчин, если бы у него хватило глупости сказать это вслух) женщина была инициатором или так ясно давала понять, что проявления инициативы были желательны, что это приводило к одному и тому же результату. Единственным исключением стала студенческая вечеринка в Оксфорде, где он пьяным подошел к Шарлотте, с которой до этого никогда в жизни не разговаривал. Она была самой красивой девушкой, которую он когдалибо видел, но он ничем не рисковал: в худшем случае, он знал, у него был бы отличный повод рассказать историю о своем наглом подкате к девушке, на которую все парни на той вечеринке смотрели с равной долей вожделения и благоговения.

Тогда все было по-другому. Если сегодня он поставит на карту все, ему нужно было подготовиться к возможным последствиям: бизнес развалится, его самая важная дружба будет разрушена, все надежды на единственные отношения, которых он действительно хотел, исчезнут.

Пока он лежал в постели и слушал, как дрожит от ветра оконное стекло на кухне, перед его мысленным взором возник неизгладимый образ — лицо Робин, когда он наклонился поцеловать ее возле отеля «Ритц». Если сегодня его слова будут встречены с таким же выражением лица…