— Так вы пошли на вечеринку к Саше, потому что?..

— Я хотел разобраться с этим чертовым Валентином, — сказал Руперт. Он снова глубоко затянулся сигаретой, выдохнул и пояснил: — Я был в такой ярости. Если бы он предупредил нас с Десси с самого начала, ничего бы не случилось. Или хотя бы сообщил до того, как она забеременела... трусливый придурок. Он просто не хотел расстраивать Дино, вот и все. Не стоит ворошить осиное гнездо... Я вообще не понял, почему Козима плакала. Может, думала, что я устрою скандал в газетах или вроде того. Дино просто ненавидит прессу. Или, зная ее, она могла решить, что я буду претендовать на наследство Дино... переживала, что ей достанется четверть, а не треть...

— Кто еще знает правду? — спросила Робин. — Алби? Тиш?

— Да, они знают, — слезы все текли из уголков глаз Флитвуда. — Только они. Мне нужно было кому-то рассказать. Меня сводил с ума... инцест, — добавил он, глядя на стол, и Робин услышала в его голосе ужас и стыд, которые, как она догадалась, терзали его почти весь год.

— Я читала, что родственники, выросшие порознь, могут испытывать влечение друг к другу при встрече, — сказала Робин. — Они чувствуют связь, ощущают ее. Вы оба ни в чем не виноваты.

— Именно так говорили Тиш и Алби, но легко рассуждать, когда это случилось не с тобой... Черт возьми, я спал со своей сестрой...

Робин не нашла, что ответить. Было странно и нелепо сидеть среди всей этой красоты, когда вдалеке сверкало бирюзовое море, а рядом цвела бугенвиллея, и обсуждать древнее табу, нарушенное двумя людьми, которые понятия не имели, что делают.

— Полагаю, вы знаете про неф? — пробормотал Флитвуд.

— О том, что вы украли его и продали леди Дженсон? Да, — ответила Робин.

— Он принадлежал моей матери, — тихо сказал Флитвуд. — И был собственностью Легардов. Я все еще Легард, никто не может этого у меня отнять. Дино не имел на него никаких прав. Это все, что я у него когдалибо брал, но он мне был должен. Он, черт побери, мне был должен.

— Руперт, Десима изводит себя. Она думает, что вы мертвы. Винит себя...

— Что я умер в хранилище серебряной лавки, — сказал Флитвуд, снова ненадолго закрывая глаза. — Знаю, Алби говорил мне. Но я позвонил вашему напарнику...

— Она не поверила, что это были вы. Руперт, будет куда лучше — гуманнее — если вы сами позвоните Десиме и все объясните.

Он, казалось, задумался. Робин сделала глоток кофе, прикидывая, что теперь, после того, как она нашла его так легко и быстро, у нее нет причин откладывать возвращение в Лондон. Сардинское солнце согревало спину, над головой шелестела бугенвиллея, и ей вспомнилось, как Мёрфи спрашивал, почему они никогда не путешествовали вместе за границу, а затем, неизбежно, всплыло в памяти платиновое кольцо с бриллиантом, которое он спрятал в своем портфеле. Она была уверена, что у нее осталось четыре дня до того, как он вручит его ей в «Ритце». Робин ничего не предприняла, чтобы предотвратить это предложение, потому что не представляла, как это сделать, не признавшись, что рылась в его личных вещах.

— Понимаете, — слабо произнес Флитвуд с другого конца стола, — я все еще люблю ее. Я очень старался... но люблю.

— И она до сих пор любит вас, — сказала Робин, — но теперь появился ребенок, Руперт. Вам двоим нужно что-то решить. Вы не можете прятаться вечно.

Руперт раздавил сигарету в пепельнице.

— Как она его назвала?

— Лион, — ответила Робин.

— О, Господи, — произнес Руперт, снова закрывая лицо руками. — В честь чертового Белого Льва? Это ничего не значило, он мне никогда не был отцом...

— Руперт, — сказала Робин, — она родила одна. Несколько месяцев жила как в аду, виня себя в вашей смерти. Пожалуйста, позвоните ей и расскажите правду.

Я лично надеюсь, что солнце пробьется сквозь

Самую густую тучу, которую когда-либо покрывала земля;

Что, пройдя Последнее, вернется Первое,

Компас сделает круг;

Что то, что начиналось лучше всего, не может закончиться хуже всего,

И то, что Бог благословил однажды, не может оказаться неверным.

Роберт Браунинг

«Очевидная неудача»

— В некотором смысле, — сказала Десима Маллинс, — у меня такое чувство, будто он действительно умер.

Это было в пятницу ближе к вечеру, их бывшая клиентка попросила Страйка и Робин о последней встрече в офисе. Сегодня Десима выглядела более ухоженной, чем ее когда-либо видели детективы: все еще слишком худая, но в то же время привлекательная, хотя и с затравленным взглядом. Как она уже объяснила, она вернулась в Лондон вместе с сыном и намеревалась вскоре возобновить работу в своем ресторане, хотя и на неполный рабочий день.

Робин, у которой теоретически был выходной, захотела присутствовать на встрече, она пришла в темно-розовом платье и туфлях на высоких каблуках, в которых была в «Горинге». Страйк уже успел взглянуть на ее левую руку. На ней по-прежнему не было кольца.

— Если бы он только поделился со мной... — сказала Десима.

— Я думаю, — ответила Робин, — он был в ужасе от того, что узнал...

— Но вот так просто сбежать от меня... он знал, что я его ищу, Алби и Тиш сказали ему об этом...

— Я не оправдываю его побег, — сказала Робин. — Я знаю, что ему следовало остаться и быть честным.

— Иногда я жалею, что мы об этом узнали, — с несчастным видом произнесла Десима. — Все было бы хорошо, если бы мы оставались в неведении. Какой смысл знать? Вчера вечером он снова позвонил мне.

Мы разговаривали по телефону шесть часов.

— Шесть? — переспросила Робин.

— Да. Так всегда бывает, когда мы разговариваем, мы не можем остановиться, — сказала Десима. — Я была так зла… а потом мы оба заплакали, а потом... через некоторое время все стало почти как раньше, но мне казалось, что я разговариваю с его призраком. Очевидно, все кончено. Я должна думать о нем совершенно по-другому… мы никогда не будем… мы не можем вернуться. Все это — сплошной кошмар… он говорит, что хочет вернуться в Лондон, устроиться здесь на работу и помогать мне с Леоном. Он хочет полноценно общаться с сыном…

Она глубоко вздохнула и перешла к теме, которая, как догадался Страйк, была целью встречи.

— Вал и Козима никому не расскажут, им слишком стыдно. Так что...

— Никто из наших сотрудников ничего об этом не знает, и мы с Кормораном никому ни слова не скажем, — заверила Робин. Страйк кивнул в знак согласия.

— Спасибо, — поблагодарила Десима. — Я не хочу, чтобы до Леона дошли какие-либо слухи или он узнал об этом раньше, чем мы придумаем, как... как ему сказать.

— А вам это нужно? — спросил Страйк, и Робин удивленно посмотрела на него; она предполагала, что Страйк всегда считает правду, какой бы неприятной она ни была, предпочтительнее лжи, и она не могла не вспомнить его гневный совет: «Мы, черт побери, не социальные работники».

— Почему он должен знать что-то, кроме того, что его родители хотели его, но их отношения не сложились? — спросил Страйк. — Физически с ним все в порядке, так ведь?

— Да, — сказала Десима, — с ним все в порядке. Думаю, нам повезло, что ни у кого в семье нет серьезных генетических заболеваний. Мы оба здоровы.

— Думаю, что такие вещи случались гораздо чаще, чем люди считают, в те дни, когда тест ДНК не был доступен каждому желающему, — сказал Страйк. — По-моему, вашему сыну чертовски повезло, гораздо больше, чем многим другим детям. У него есть родители, которые любят его и находятся в хороших отношениях друг с другом. Отец, который хочет участвовать в его воспитании. Да, я бы сказал, что он чрезвычайно счастливый ребенок, по сравнению с некоторыми.