― …пока не буду уверен.

― В чем?

― Бижу Уоткинс родила Хонболду ребенка раньше срока, ― сказал Страйк, ― и он решил, что младенец может быть от меня. Я сделал тест ДНК, она только что прислала мне результаты, и он ко мне не имеет никакого отношения. Господи, боже правый, ― пробормотал Страйк, проведя рукой по лицу, прежде чем зачитать сообщение Бижу. ― «Только сейчас увидела, извини за задержку» ― черт возьми ― она с самого начала знала, что ребенок не мой, так что, думаю, не особо переживала из-за результатов.

Он покосился на Робин, чей взгляд был устремлен на задние фонари машины Оглобли.

― Знаю, что должен был сказать тебе, ― продолжил Страйк. ― Просто... после всей этой истории с Калпеппером... я хотел точно знать, с чем имею дело.

Почти против ее воли стальные тиски злости и отчаяния, сжимавшие Робин с тех пор, как Илса рассказала ей о ребенке Бижу, начали ослабевать.

― Когда ты сделал тест?

― В четверг. Встретился с ней в «Савое». Взял мазок со щеки. Вернул ей, и, если я ее больше никогда не увижу, будет даже слишком хорошо.

Он посмотрел на Робин, не отрывавшую взгляд от дороги.

― Можешь сказать.

― Что?

― Что я тупой, безрассудный болван, который заслужил бы все это, если бы ребенок оказался моим.

― Я не собиралась...

― Тогда я скажу это сам. Я тупой, безрассудный болван и заслужил бы...

― Бывают и случайности, ― заметила Робин, которая хотела понять, насколько откровенным будет с ней Страйк.

― Это не могло быть случайностью, по крайней мере, не с ее стороны. Илса рассказала мне, что она мастер в том, чтобы выуживать кое-что нужное из мусорных ведер. Господи, ― снова произнес Страйк, проводя рукой по волосам и оглядываясь вокруг. ― Почему здесь нет выпивки? Надо бы держать бутылку под рукой.

― Чтобы ты мог отмечать каждый раз, как узнаешь, что не стал отцом?

― Больше этого не повторится, обещаю, ― сказал Страйк. ― Больше никаких женщин, чье поведение сплошной «ред-флаг». У меня не было оправданий, что я не замечал проблем, когда они были прямо у меня под носом. Черт возьми, у меня был шестнадцатилетний опыт.

― Тогда почему, ― сказала Робин, ― ты проигнорировал этот «редфлаг»?

― Потому что иногда, ― ответил Страйк, отбросив осторожность, ― если не можешь получить то, что хочешь, приходится довольствоваться тем, что имеешь.

Робин охватили смятение и тревога. Что он имел в виду? Чего или кого он хотел? Неужели есть еще одна женщина, о которой она не знала и по которой он тосковал? Или он говорил о покойной Шарлотте, навсегда утратившей шанс измениться или вернуться к нему? А может, он намекал на?.. Но она не смогла заставить себя спросить. Ей было страшно сделать шаг, который мог бы открыть ей правду с последствиями куда серьезнее, чем просто решение ― стоит ли им с Мёрфи платить большую сумму за дом.

Тем времени Страйк думал: «Спроси меня. Спроси, что я имею в виду, и я, черт возьми, скажу. Просто спроси».

Никто не проронил ни слова. Они ехали дальше в тишине.

…в царство Аида спустился он, чтобы вытащить на свет трехголового пса Ада…

Роберт Браунинг

«Геракл»

Более чем через час белый фургон Оглобли повернул налево и поехал по дороге, которая вела к комплексу на пустыре, к северу от Ипсвича.

― Каков план? ― спросила Робин, вглядываясь в темноту впереди, и только задние фонари машины Оглобли были отчетливо видны.

― Если это вообще возможно, сделай вид, что у нас на заднем сиденье сидит опасная собака, ― посоветовал Страйк. ― Вот тут-то и пригодится «лендровер».

― Ладно, ― сказала Робин, – но, блин, я не думаю, что это сработает, Страйк, я думаю, они записывают имена...

В конце грунтовой дороги, ведущей к огороженной территории, стоял бородатый мужчина с фонариком. Оглобля опустил стекло; они с охранником обменялись парой коротких фраз, и тот махнул рукой, разрешая проехать. Робин взглянула в зеркало заднего вида и увидела, как к ним медленно приближается другой фургон ― синий.

― Попробовать стоит, ― сказал Страйк. ― Езжай дальше.

Крупный мужчина посмотрел поверх «лендровера» на синий фургон, усмехнулся, махнул рукой, жестом велел им проезжать и неторопливо прошел мимо ― видимо, собираясь поговорить со знакомым.

― Отличная работа, ― сказал Страйк, когда Робин прибавила скорость, проезжая дальше по дороге.

Отдаленные приглушенные крики становились громче по мере того, как они подъезжали к участку неровной земли, на котором было припарковано много машин и фургонов. Слева они увидели силуэты людей, окружавших что-то невидимое, освещенное фарами трех припаркованных фургонов.

Робин припарковалась. Примерно в двадцати метрах Оглобля вышел из своей машины, едва различимый в темноте. Их окружали хозяйственные постройки и проволочные загоны, за которыми прятались огромные лающие собаки.

― Когда я выйду, разверни машину, ― сказал Страйк.

― Что значит «выйдешь» ― мы же можем снимать отсюда! ― возразила Робин. Ей не нравился вид толпы, да и рычание, визг и вой, доносившиеся не только с арены, но и из машин вокруг, ничуть ее не успокаивали.

― Если мне удастся снять лица, у нас будет доказательство для суда, но я хочу, чтобы машина стояла мордой к дороге ― на случай, если придется срочно смываться. Оставайся здесь и держи двери запертыми.

Прежде чем Робин успела возразить, Страйк вышел из машины. Робин смотрела, как он направляется к толпе, осторожно ступая по неровной земле. Насколько Робин могла видеть, она была единственной женщиной среди присутствующих.

Она развернула «лендровер» по направлению к дороге. Только тогда она вспомнила, что Мёрфи отправил ей сообщение, когда она была за рулем, и достала свой мобильный.

«Просто охренительный День святого Валентина.»

― И чья в этом вина? ― сердито пробормотала Робин, отбрасывая мобильный и вытягивая шею, чтобы рассмотреть силуэты мужчин, к которым присоединился Страйк.

Благодаря своему росту Страйк без труда разглядел, что происходило в центре ревущей толпы. Две огромные собаки ― одна серая, другая палевая с темными полосами, обе кривоногие, с притупленным мордами ― сцепились в грязи, катаясь, рыча и уже истекая кровью. Многие из наблюдавших мужчин снимали происходящее. Страйк достал свой телефон и включил запись.

Видимость была плохой ― фары были направлены на собак, а не на людей, ― но Страйку показалось, что он узнал едва различимое в тени лицо приятеля Оглобли с поезда. Тот самый мужчина, у которого в Ипсвиче был гроссбух, принимал деньги от пары опоздавших. Перемещаясь, Страйк наконец нашел того, кто ему был нужен, и навел камеру на Оглоблю, который, выкрикивая что-то и размахивая кулаками в воздухе, подзадоривал собак. В толпе он заметил две группы мужчин, изо всех сил удерживающих пару псов, которым предстояло драться следующими ― оба были в намордниках и готовы вот-вот сорваться с привязи.

В центре импровизированного ринга серая собака, морда которой была разодрана, вцепилась в шею коричневой. На глазах у Страйка жизнь и кровь начали уходить из тела последней ― лапы судорожно подергивались все слабее, пока из сонной артерии не хлынула кровь. Наконец, в ринг вошел лысый мужчина и сделал жест, как рефери на боксерском поединке ― пересек воздух руками, показывая: «все, конец». Половина толпы, включая Оглоблю, взревела от восторга, другая ― загудела недовольно.

Хозяин серой собаки вместе с двумя мужчинами бросился вперед; они с трудом разжали челюсти зверя, надели на него намордник и, потянув за тяжелую цепь, вывели из ринга.

Страйк продолжал снимать, пока двое других мужчин волоком вытаскивали с арены труп собаки. Оглобля о чем-то весело перебрасывался с приятелями по обе стороны. Один из хозяев собак, которым предстояло драться следующими, пинал своего пса в ребра, смеясь, когда тот все больше приходил в ярость.