Страйк подозревал, что ему говорят не всю правду. Флитвуд, казалось, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому маловероятно, что он отказался бы занять или принять деньги в дар от женщины. Гораздо вероятнее, что молодой человек изобразил некоторое нежелание принимать помощь в расчете с дилером, чтобы сохранить иллюзию, что любит ее по-настоящему, ожидая, что она продолжит предлагать помощь. Когда она поверила ему, он обратился бы к другим способам извлечения выгоды из состоятельной семьи Лонгкастеров.

— Хорошо, — сказал Страйк, перелистывая страницу в блокноте. — Когда вы в последний раз видели Руперта?

— В воскресенье, пятнадцатого мая, — с трудом проговорила Десима, снова нащупывая красный ежедневник. — Я приготовила для него ужин. Он очень волновался из-за того, что Дредж преследует его, и из-за отсутствия работы, учитывая скорое рождение ребенка. Так что, понимаете, правда? — ее глаза умоляли. — Он должен был отнести неф в эту серебряную лавку «Рамзи», и они согласились его принять, но не могли отдать ему деньги, пока не найдут покупателя! А потом в «Рамзи» освободилось место, и Руп туда устроился, чтобы хоть как-то заработать! Он, наверное, думал, что, когда неф продадут, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Но потом Дредж наверняка его нашел и убил!

Это был первый раз, когда Страйк встретил человека, который хотел получить доказательство, что его близкий мертв, а не жив. Это, как он понял, была крайняя степень феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина категорически отказываться принимать, что ее партнер не такой, каким она его представляла.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Рупертом?

— Двадцать второго мая… мы говорили по телефону. Он собирался съехать в те выходные, так что разговор был коротким… мы… мы…

Она снова начала всхлипывать. Страйк допил остывший кофе. Наконец Десима сказала:

— Мы поссорились. Я хотела, чтобы Руп просто вернул неф папе, но он отказался, хоть это и не похоже на него, обычно он так не поступает. Он сказал, что это его вещь и он оставит ее себе! Так что, — ее голос превратился в вопль, — это моя вина, что все случилось! Это моя вина, что он пошел в лавку «Рамзи»! Он думал, что никому не нужен, он был в отчаянии… и потом его у-убили! Его телефон выключен, страницы в соцсетях не обновляются — я обратилась в полицию, была в панике, а они не отвечали неделями, и в итоге сказали, что Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, он там никого не знает, что он там будет делать?

— Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

— Они поверили его тете! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что устроился там на работу, но это смешно, он никого там не знает, зачем ему так делать?

— Как зовут тетю Руперта?

— Анжелика Уоллнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит!

Вот что так странно — он бы ничего ей не рассказал!

Вы сами общались с миссис Уоллнер?

— Да, но она просто закричала: «Он в Америке!» и велела перестать ее донимать! Руп… ну, он не говорил ей, что мы вместе… она ненавидит моего отца или что-то такое…

— Как насчет других родственников? Друзей Руперта?

— Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша больше не отвечает на мои звонки! Он только сказал: «Если Анжелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!» Никто этого всерьез не воспринимает! Друг Руперта Элби говорит, что, по его мнению, Руп уехал «привести мысли в порядок», но даже Элби теперь не отвечает на мои звонки! Саша не разговаривает со мной — Валентин был так жесток по этому поводу. Я приехала сюда, чтобы спокойно родить… Я хочу, чтобы Леон знал, что его папа просто ушел попытаться все исправить и не собирался нас бросать навсегда! Мне нужно это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу достойные похороны… И у нас хотя бы будет, куда прийти на м-могилу. Я не могу так больше — мне нужно, чтобы вы доказали, что в этом хранилище был именно Руп! — рыдала Десима Маллинс, ее глаза были красными и опухшими, а ребенок ее вороватого парня скрывался под грязным пончо.

Столь внезапно о той потере говоришь.

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

Робин Эллакотт солгала своему напарнику по детективному агентству, сказав, что у нее болит горло и высокая температура. На самом деле сейчас она лежала на больничной койке под капельницей с морфином, твердо решив, что как можно меньше людей должны узнать настоящую причину ее нахождения здесь.

Накануне днем Робин следовала через вестибюль вокзала Виктория за объектом своего наблюдения, когда внезапно почувствовала, будто нижнюю часть ее правого бока пронзил раскаленный нож. Ноги у нее подкосились, и ее вырвало. Две женщины средних лет поспешили на помощь, в панике бормоча что-то о разрыве аппендикса, и позвали дежурного станции. На удивление быстро Робин вывезли на каталке с вокзала к ожидающей машине скорой помощи. В памяти сохранились смутные образы лиц парамедиков, новой волны жгучей боли, тряски каталки по пути в больницу, холодного датчика УЗИ на животе, лица анестезиолога в маске. Следующее четкое воспоминание — пробуждение и слова врачей о внематочной беременности и разорвавшейся фаллопиевой трубе.

Как только Робин смогла дотянуться до телефона, она позвонила своему парню, офицеру уголовного розыска Райану Мёрфи, но он находился на другом конце Лондона и никак не мог успеть приехать до окончания времени посещений. Вняв ее мольбам, Мёрфи, пребывавший в ужасе от случившегося, позвонил Страйку и сообщил, что из-за боли в горле и жара Робин не сможет отвезти его в Кент. Она также убедила своего парня, что родители ни в коем случае не должны знать о случившемся. Меньше всего Робин сейчас хотелось, чтобы у кровати сидела мать, проклинающая агентство — именно работу она наверняка посчитает причиной случившегося.

Шок от внезапной госпитализации и ее причины был так силен, что спустя сутки Робин все еще чувствовала себя так, будто провалилась сквозь портал в какую-то иную реальность. Из-за тихих стонов пожилой соседки она почти не спала прошлой ночью. Утром ее перевезли в недавно освободившуюся одноместную палату, за что она была благодарна, хотя и не совсем понимала, чем заслужила это — похоже что одна из старших дежурных медсестер пожалела ее из-за отсутствия посетителей.

Несмотря на то, что Робин чувствовала слабость от сочетания морфина и бессонницы, она потратила большую часть утра, пытаясь восстановить в голове события и понять, когда же подвело средство контрацепции, учитывая названную хирургом вероятную дату зачатия. Теперь ей казалось, что она поняла, когда по всей видимости была допущена ошибка, и со страхом ожидала предстоящего днем разговора с Мёрфи. Больше всего она испытывала острое чувство самобичевания — за то, что не уследила за собственным телом, за то, что сама, по ее мнению, навлекла на себя эту катастрофу, которой можно было избежать.

Она лежала, наблюдая за стаей скворцов, кружащейся в свинцовом небе за окном, когда раздался звонок. Взглянув на экран и увидев имя матери, Робин не нашла в себе сил ответить, позволив телефону и дальше звонить. Линда сдалась как раз в тот момент, когда дверь палаты открылась. Повернув голову, Робин увидела широкое, добродушное лицо мистера Батлера, своего хирурга.

— Добрый день, — улыбаясь, сказал он.

— Привет, — отозвалась Робин.

— Как мы себя чувствуем? — спросил он, снимая с изножья кровати ее карту и пробегая по ней глазами.

— Прекрасно, — ответила Робин, когда мистер Батлер пододвинул к ней стул и сел.

— Ничего не болит?

— Нет. — сказала Робин.

— Хорошо. Что ж… вы знали, что беременны?

— Нет, — сказала Робин. Не желая выглядеть глупо, она добавила: — Мне пришлось на некоторое время отказаться от таблеток, но мы пользовались презервативами. Полагаю, мы не заметили, как один из них порвался.