― Вы ведь знаете, что он проделывал это по меньшей мере дважды, верно? ― спросил Страйк. ― Что девушка по имени Сапфир Нигл исчезла после встречи с мужчиной, который тоже представился музыкальным продюсером и тоже подарил ей рубиновое ожерелье?

― Мы обсуждаем то, что знаете вы, а не мы, ― сказала Айверсон.

― Просто удивлен, что вы не запросили информацию о нем, ― продолжал Страйк. ― Особенно учитывая историю с фургоном.

Страйк видел, что Айверсон очень не хотела просить его пояснить, что он имел в виду: это было бы признанием слабости. Наконец она произнесла:

― Что за история с фургоном?

― Оз хотел купить фургон, ― сказал Страйк. ― Настоящий Келвин Озгуд получил электронное письмо об этом, но он никогда не собирался покупать старый фургон. Неподалеку от тела Медины был найден брошенный фургон, так ведь? ― Он мог бы сказать больше, мог бы добавить, что знал про молодую женщину, которая была либо настоящей блондинкой, либо носила парик, которая села в фургон после того, как сдала серебристый «пежо» в пункт проката, но, поскольку он с помощью Робин получил эту информацию от Мёрфи, он решил об этом умолчать.

― Странно, что Труман не хотел рассматривать никакие версии, кроме той, что найденный труп ― тело Ноулза, ― сказал Страйк.

Взгляд Нортмора метнулся к записывающему устройству. Страйк прекрасно понимал, что тот внезапно забеспокоился о том, что Страйк может сказать на пленку, и именно поэтому он намеревался это сделать. Если они хотели запугать его вероятностью публикации порочащих статей в прессе, им нужно было знать, что ему тоже будет о чем рассказать.

― Раз уж мы заговорили о совпадениях и нарушениях в ходе расследования убийств, ― продолжил Страйк, ― я не уверен, что общественности уже не известно, что Малкольм Труман является членом масонской ложи Уинстона Черчилля, правильно? Как ни странно, именно в эту ложу пару лет назад вступил лорд Оливер Брэнфут. В последнее время он проявляет ко мне живой интерес, и я счел своим долгом отплатить ему тем же. Обычно я всегда отвечаю взаимностью, ― сказал он, глядя Нортмору прямо в глаза.

― Мы сделаем небольшой перерыв, ― заявил последний, взглянув на часы на стене. ― Мы приостанавливаем нашу беседу в час двадцать пять.

Он нажал кнопку «Стоп» на записывающем устройстве, поднялся на ноги и поймал взгляд Айверсон. Они вдвоем вышли из комнаты.

Страйк просидел в одиночестве минут двадцать, прежде чем вернулись следователи, причем лицо Нортмора было еще мрачнее, чем когда он уходил.

― Вы остановились на том, что любите отвечать взаимностью, мистер Страйк, ― напомнила Айверсон.

― Знаете, я чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы мы продолжали вести запись, ― сказал Страйк, скрестив руки на груди. Завуалированные угрозы опорочить его в газетах и вполне реальная угроза того, что его обвинят во взломе и проникновении в дом, не склоняли его к заключению сделок, условия которых потом можно было бы переиначить.

После короткой паузы Нортмор снова включил устройство, объявил, что сейчас без четверти два, и повторил имена присутствующих.

― Вы сказали, что любите отвечать взаимностью, мистер Страйк.

― Да, когда могу, ― сказал Страйк.

― Возможно, мы были бы готовы не выдвигать обвинения во взломе и незаконном проникновении, учитывая, что, по вашему мнению, одного или обоих Джеймсонов можно было спасти.

― Очень благородно с вашей стороны, ― отметил Страйк без тени улыбки.

― Но вы получите предупреждение за неправомерное использование отмычек.

― Вполне справедливо, ― согласился Страйк.

― Если какая-либо информация, которой мы поделились с вами сегодня вечером, станет достоянием общественности, это, конечно, поставит под угрозу наше расследование, ― сказала Айверсон. ― То же самое касается любых личных сведений, которые, как вы думаете, у вас есть о старшем инспекторе Трумане...

― О, я абсолютно уверен в своих сведениях, ― сказал Страйк. ― У меня есть фотографические доказательства того, что он посещает ложу Уинстона Черчилля.

Нортмору не удалось скрыть легкую гримасу.

― Даже если и так...

― Не понимаю, зачем мне делиться этой информацией с кем-то еще, ― сказал Страйк. ― Как я знаю, не очень-то весело, когда тебя третируют таблоиды, ― добавил он, ― и, мне кажется, я уже доказал, передав вам всю необходимую информацию, которую раскопало наше агентство, что я далек от желания помешать полицейскому расследованию.

Ему доставил удовольствие хмурый вид Нортмора.

― Учитывая все это, ― сказал Нортмор, ― мы были бы рады узнать, что такое «Барнаби» и где оно находится.

― Вполне справедливо, ― признал Страйк. ― На Карнавал-стрит в Харинги есть свалка металлолома под названием «Утиль Брайана Джаджа». В темное время суток там работают мусоросжигательные установки и утилизируются автомобили. Марко Риччи, брат Луки, был там несколько часов назад и доставил грязный фургон.

Нортмор и Айверсон обменялись взглядами, которые навели Страйка на мысль, что подозрения относительно свалки или ее владельца могли возникнуть у них и раньше.

Айверсон снова посмотрела на часы на стене.

― Беседа закончилась без семи минут два.

Выключив запись, она сказала:

― Хорошо, мистер Страйк. Вы можете идти.

Страйк устал, проголодался, у него болела нога, и он был вынужден оставить свой «БМВ» в Харлсдене. Тем не менее, он чувствовал, что он оказался в выигрыше после этой ночи.

Когда снег в Рождество ложился

На Бредон, белый и немой,

Моя любовь с рассветом встала,

Тихонько дом покинув свой,

Одна отправилась к святой.

А. Э. Хаусман

«XXI. Холм Бредон. Шропширский парень»

В пять утра Робин, почти не сомкнувшая глаз, решила, что нет смысла оставаться в постели, и поднялась, чтобы сварить себе кофе.

На телефоне было три пропущенных звонка от Мёрфи, на которые она решила никак не реагировать, и несколько сообщений, которые читала по мере их поступления. В одном из них был прикреплен видеофайл: Мёрфи снял, как выливает водку из бутылок в кухонную раковину. Робин недоумевала, зачем это было нужно. Неужели он вообразил, что она считает, будто его спрятанные заначки ― это весь оставшийся в мире алкоголь?

Его умоляющие, извиняющиеся, оправдательные сообщения были полны информации, которой он не делился с ней ранее. На работе против него начали служебную проверку, и начальник вызывал Мёрфи поговорить с ним о его пьянстве после того, как коллега, знавший, что он прикладывается к бутылке на рабочем месте, «сдал» его.

В ночных сообщениях он утверждал, что не говорил ей об этом изза внематочной беременности: не хотел огорчать ее, не хотел сваливать на нее все свои проблемы после того, через что она прошла. Он писал, что его уже несколько месяцев мучает чувство вины, что Робин слишком хороша для него, что он любит ее больше, чем кого бы то ни было раньше, но, если она захочет уйти от него, он поймет, потому что он злоупотребил ее доверием, и не собирается это оправдывать. Однако все же умоляет ее остаться, дать ему еще один шанс и позволить ему доказать, что он ее достоин.

В итоге эти сообщения не только лишили Робин сна, но и наполнили ее гневом, чувством вины и страхом.

Объяснения Мёрфи противоречили сами себе. Проверка на работе началась еще до того, как она попала в больницу. Она была уверена, что он лгал ей насчет той ночи, когда произошло зачатие: на самом деле он был пьян, когда они занимались тогда сексом. Хотя она не могла винить его во всем ― ведь это было ее решение какое-то время полагаться на презервативы и не принимать таблетку экстренной контрацепции на следующее утро. И все же она злилась на него за вспышку ярости в тот вечер, когда она спросила, не пил ли он, из-за которой она почувствовала вину, несправедливо осудив его.