— Он не может думать, что все такие испорченные, — резонно заметила Робин. — Он знает тебя.

— Он понимает, что такие чудеса природы, как я, время от времени случаются, но он более легковерен, чем можно подумать, когда говорит о том, чего не знает.

— Так ты думаешь, что Штырь не там копает? И все это чушь собачья?

— Он утверждает, что знает настоящего убийцу. Говорит, что парень болтал без умолку, довольный, что ему все сошло с рук. Мы должны отнестись к этому серьезно. И еще тот звонок в офис. Это мог быть случайный псих, но, возможно, и нет.

— Ты хочешь бросить дело? — Робин сама удивилась тому, насколько несчастной она себя почувствовала при мысли об этом.

— Нет, — ответил Страйк. — Мне становится все интереснее, но это зависит не только от меня. Поэтому я и позвонил.

— Что ж, если Штырь прав, мы уже рискуем, верно? — стала размышлять Робин. — Кто бы ни убил Райта, он вряд ли доволен тем, что мы взялись за расследование, так ведь? Если честно, я не думаю, что мы будем в меньшей опасности, если отступим. Мы же не можем дать им понять, что сматываем удочки. На самом деле куда лучше знать, что они нас пасут. Так мы хотя бы настороже.

— Именно так я и думаю, — сказал Страйк. — Чем сейчас занимается Штекер-младший?

— Он в сарае.

Боль в нижней части правого бока у Робин все еще была очень острой. Впервые она подумала, что стоит записаться на прием к своему терапевту. Она и раньше игнорировала симптомы, и это привело ее прямиком к тем неприятностям, в которых она оказалась; самым ответственным решением станет пройти обследование. Желая отвлечь внимание, она спросила:

— Ты следил за делом Паттерсона?

— Да, — сказал Страйк. — Пока что ничего интересного, верно? Я надеялся, что его просто назовут мудаком и дадут десять лет.

— Может быть, когда он будет выступать в суде, начнётся настоящая жара. Ты собираешься вернуться в «Либерти» и купить подарки?

— Ладно, — вздохнул Страйк и вернулся в магазин, где его встретил порыв горячего воздуха и звуки «Jingle Bell Rock». — Откуда мне знать, какие шарфы покупать?

— Ну, — Робин не отрывала взгляда от далекого сарая. — Пруденс любит классические цвета. Кремовый, темно-синий, черный... ничего разноцветного или, знаешь, в стиле хиппи. А Люси хорошо смотрится в пастельных тонах, так что выбирай светлые, ничего слишком яркого или броского.

— Откуда ты все это знаешь? — искренне удивился Страйк.

— В смысле знаю, что идет людям или нет?

— Все это, — Страйк теперь стоял в окружении множества шарфов разных размеров и узоров. — Помнишь, какие цвета носит Пруденс.

— По той же причине, по которой ты помнишь легенду о Хираме Абиффе. Послушай, я знаю, тебе это не понравится, но, по-моему, нам тоже следует подарить сотрудникам рождественские подарки.

— Черт возьми, — простонал Страйк.

— Это хорошо влияет на атмосферу в коллективе, — сказала Робин, — и в кои-то веки у нас действительно отличная команда. Мы должны выразить свою признательность.

— Я не собираюсь покупать еще больше шарфов, — твердо заявил Страйк.

— Тебе и не нужно, — сказала Робин. — Я думала об алкоголе или о каких-нибудь сувенирах. И, — добавила она, потому что не сомневалась, что Страйк так же не знает, что купить ей, как и своим сестрам, — если ты купишь мне шарф, я предпочту синий и зеленый.

— Слишком поздно, я уже выбрал тебе подарок, — сказал Страйк. — Мне нужно идти, я ни черта не слышу. Поговорим позже.

Он отключился, оставив Робин в состоянии легкого удивления.

Всех обуза прижмет труда,

Всех придавит печали гнет.

Нам зависть, смуты, битвы, кровь

Несут погибель…

Софокл

«Эдип в Колоне»

В переводе Ф. Ф. Зелинского

После замены дела мистера З. на мистера Повторного, агентство снова должно было задействовать все свои ресурсы. В течение следующих нескольких дней Страйк и Робин виделись лишь мельком, поэтому сообщали друг другу эсэмэсками и телефонными звонками, что никто из тех, к кому они обращались за дополнительной информацией по делу о серебряной лавке, им не ответил.

«Скоро Рождество, ― написала Робин Страйку в понедельник. ― Люди будут заняты или уедут к родственникам».

Зато произошли сдвиги в двух важных для них делах, которые, однако, не имели отношения к убийству Уильяма Райта. Во-первых, несколько дней в широко освещавших дело Паттерсона газетах царил ажиотаж. Во вторник Фара Наваби превратила свое выступление в суде в душераздирающее и проникновенное шоу. Разразившись рыданиями, так, что заботливый судья спросил, не хочет ли она сделать перерыв, чтобы успокоиться, красавица Наваби поведала суду о том, как она подвергалась безжалостным издевательствам, запугиваниям и сексуальным домогательствам со стороны своего босса, и твердила, что взялась за установку прослушки в офисе адвоката только потому, что Паттерсон угрожал чудовищной расправой, если она не сделает то, что ей было велено.

«Я не могу выразить, как сильно я сожалею о содеянном, ― всхлипывала она. ― Эндрю Хонболд ― хороший человек, а Митч убедил меня, что он чудовище».

― Я же тебе говорила, ― самодовольно заявила Ким Кокран, когда пришло его время следить за клиентом, и Страйк постарался, чтобы пересменка прошла быстро. ― Она арендовала помещение в Белсайзпарке и уже переманила кучу клиентов Паттерсона.

В среду папарацци сопровождали Паттерсона, высокого и широкоплечего мужчину с изрытым глубокими морщинами лицом, от машины до зала суда. Его показания, выложенные в формате прямой трансляции из зала суда в твиттеровских аккаунтах нескольких журналистов, мгновенно превращались в мемы из-за того, что он несколько раз буквально рычал фразу «Целиком и полностью не соответствует действительности». К тому времени, как ему разрешили покинуть свидетельское место, он повторил ее раз пятьдесят, и никто, за исключением, возможно, самого Паттерсона, не удивился, когда на следующее утро его признали виновным, а вынесение приговора отложили до нового года.

Страйк получил бы от этого больше удовольствия, если бы не обнаружил на сайте, где он читал новости о суде над Паттерсоном, чрезвычайно злобную статью о себе за авторством Доминика Калпеппера. Как Страйк и опасался, Нина недвусмысленно сообщила своему кузену, что именно Страйк следил за его женой в отеле «Дорчестер».

За несколько месяцев до этого другая газета попыталась опубликовать статью, в которой утверждалось, что Страйк был таким же бабником, как и его отец, что он регулярно занимался сексом с клиентами и переспал с женщиной, которая также состояла в отношениях с тем самым адвокатом, которого прослушивал Митч Паттерсон. Эта статья так и не была опубликована, потому что Шарлотта, в отличие от всех остальных, не только не поддалась на уговоры подставить Страйка в печати, но и связалась с теми подругами Страйка, которых знала, чтобы никто из них не болтал в прессе.

Но непрочная баррикада, воздвигнутая Шарлоттой, была уничтожена яростью Калпеппера и негодованием Нины. Журналисту больше не нужны были цитаты отказавшихся в прошлый раз от общения бывших любовниц. Сейчас у него были анонимные цитаты двоюродной сестры Нины, с помощью которых Калпеппер смог дополнить портрет Страйка как гадкого и беспринципного человека, готового, чтобы заполучить нужное, использовать женщин. Корморан был поставлен в один ряд с Паттерсоном как похотливый паразит-падальщик, наживающийся на человеческих страданиях и бессердечно манипулирующий добродушными людьми. Калпеппер также переосмыслил историю зачатия Страйка, которое, как известно, произошло по пьяни на роскошной вечеринке в 1974 году, и даже нашел кого-то, кто мог бы официально рассказать о грязных проделках частных детективов: лорда Оливера Брэнфута.