— Господи, Робин… — пробормотал Мёрфи, окидывая взглядом капельницу и больничный халат.

— Не переживай, — сказала Робин. — Со мной все в порядке.

Мёрфи отложил подарки и наклонился, чтобы осторожно ее обнять.

— Со мной все в порядке, — повторила Робин, хотя даже простое движение в ответ на объятия уже причиняло ей боль.

Мёрфи придвинул стул к ее кровати.

— Что сказал врач?

К ужасу Робин, в горле у нее внезапно встал ком. Она не плакала с тех пор, как попала в больницу, и не хотела плакать сейчас, но произнести вслух слова хирурга означало признать произошедшее реальностью, а не странным событием, которое она почти убедила себя считать ночным кошмаром.

Ей удалось пересказать Мёрфи суть услышанного без слез, но она ненавидела это грязное, постыдное чувство, которое охватило ее, когда она говорила, что инфекция, о которой она не подозревала, незаметно разрушала ее маточные трубы. Когда она закончила, он закрыл лицо руками.

— Черт, — пробормотал он. — Должно быть… порвался презерватив.

— Да, — сказала Робин. — Или сполз, или еще что.

Он посмотрел на нее.

— И ты думаешь, это случилось в ту ночь, когда мы поссорились.

— Это точно произошло в ту ночь, — у Робин сдавило горло. — По датам… выходит только та ночь.

— Ты все еще считаешь, что я был пьян? — тихо спросил он.

— Нет, конечно нет, — быстро ответила Робин. — Это просто случайность.

В упомянутый вечер Мёрфи пришел к Робин поздно, раздраженный и грубый. Ему поручили ужасное дело (которое он до сих пор расследовал): шестилетний мальчик погиб, а его девятилетний брат потерял зрение, попав под перекрестный огонь перестрелки, предположительно, между враждующими бандами в Ист-Энде. У полиции не было зацепок, а пресса жестко критиковала ход расследования.

Мёрфи был не столько грубым в постели, сколько неуклюжим. Когда он вышел из нее, она спросила, цел ли презерватив, потому что ее грызли сомнения, и он ответил: «Да, норм… я проверю… все нормально» — явно заплетающимся языком. Когда она осторожно поинтересовалась, не пил ли он, Мёрфи, бывший алкоголик, взорвался, чего Робин за ним раньше не замечала. Если он говорит нечетко, то, может, потому что чертовски устал, крикнул он, одеваясь. Что она себе позволяет, спрашивая, не сорвался ли он? Разве мужчине нельзя просто устать? После чего он ушел.

Через сорок пять минут он вернулся, полный раскаяния, и извинился. Ее вопрос, сказал он, напомнил ему о бывшей жене, которая, по-видимому, отказывалась верить, что он способен на трезвость, даже когда держался. Объяснение звучало вполне логично, от него не пахло алкоголем, и Робин стало стыдно. Ее парень проявил полное понимание и поддержку после того, как она завершила опасное задание под прикрытием, оставившее ее физически и эмоционально опустошенной, и она испытывала огромную вину за то, что не проявила такой же чуткости, когда он сам столкнулся с трудностями на работе.

В больнице у Робин было двадцать четыре часа наедине с собой, чтобы поразмыслить о том, что утром ей стоило принять таблетку экстренной контрацепции, но она решила, что ее опасения насчет презерватива были такими же беспочвенными, как и подозрения, что Мёрфи пил. К тому же тогда ей рано утром нужно было следить за целью. Слава богу, ее мать никогда не узнает, что она поставила расследование выше собственного здоровья… слава богу, никто никогда не узнает…

— Я правда думал, что он цел, — пробормотал Мёрфи. — Клянусь.

— Я знаю, — Робин взяла его за руку. — Мы оба виноваты. Глупо было с моей стороны не принять таблетку. Но я снова начну пить противозачаточные, потому что, как я… как сказал хирург, есть большой шанс…

Голос ее дрогнул. Мёрфи хотел снова обнять ее, но Робин отстранилась.

— Прости… еще больно…

Он протянул ей несколько салфеток и снова сжал ее руку.

— Спасибо за цветы, они прекрасны, — сказала Робин, высморкавшись.

— Когда тебя выпишут?

— Завтра, — ответила Робин.

— Черт, так скоро?

— Хотел подольше отдохнуть от меня? — Робин заставила себя улыбнуться.

— Нет, но я должен… Я могу попробовать взять отгул…

— Райан, все в порядке, я поеду на такси. Это всего лишь лапароскопия, ничего серьезного. У меня даже нет сумки с вещами.

— Но дома тебе понадобится помощь… давай я позвоню твоим родителям…

— Нет, — твердо сказала Робин. — Я не вынесу, если они приедут и начнут суетиться вокруг меня. Я не могу, Райан. Обещай, что не скажешь им.

— Хорошо, — неуверенно ответил он, — но я все равно думаю…

— Я закажу еду навынос, лягу на диван и буду смотреть телевизор, — сказала Робин. — Мне никто не нужен… кроме тебя, — добавила она, — само собой.

Скорбь по поводу потери тех, кого мы любим, естественна и уместна. Но мы скорбим не только о смерти друга и благодетеля, но и о потере

Истинного Слова, которого мы лишены из-за его смерти и которое мы должны отныне искать, пока оно не будет восстановлено.

Альберт Пайк

«Мораль и догматы Древнего и принятого шотландского устава масонства»

В субботу днем на обратном пути на Денмарк-стрит Страйку то и дело попадались навстречу покупатели. Он, прихрамывая, проходил мимо знакомых гитарных лавок и магазинов грампластинок, еще более усталый, чем утром, раздраженный и подавленный, как вдруг из открытой двери донеслись вступительные аккорды «House of the Rising Sun[7]». Несмотря на свое мрачное настроение, Страйк на мгновение развеселился: владелец этого магазина как-то сказал ему, что прибавляет сотню фунтов к цене любой гитары, если кто-то сыграет этот рифф перед покупкой.

Он с трудом поднялся по металлической лестнице, добрался до своего пустующего рабочего места, заварил себе кружку чая цвета креозота, затем отнес стопку папок во внутренний кабинет, потому что хотел наверстать упущенное за десять дней, проведенных в Корнуолле. Однако, прежде чем открыть документы, он снова залез в гугл и медленно пролистал результаты поиска вниз, остановившись на фотографии Десимы в белых поварских халате и шапочке на сайте ресторана «Счастливая морковка». Здесь она выглядела намного моложе и довольно хорошенькой, с блестящими волосами, зачесанными назад в пучок, и улыбкой с ямочками на щеках.

Затем, в приступе мазохизма, он погуглил «Валентин Лонгкастер», получив в результате множество фотографий Шарлотты и Валентина, на которых они были запечатлены вместе гуляющими по клубам, посещающими вечеринки и премьеры. Шарлотта была зловеще красива, Валентин щеголевато одет, и они оба или сияли улыбками, или заливались смехом.

Шарлотта и Валентин были не просто друзьями. Их всегда забавлял тот факт, что в детстве они были сводными братом и сестрой. В течение двух напряженных и скандальных лет мать Шарлотты, Тара, была замужем за Дино, отцом Валентина, хотя их дети никогда не жили под одной крышей, потому что Валентина (и, предположительно, Десиму) их собственная мать тайно увезла в Лос-Анджелес, где сошлась с неким кинокомпозитором.

В те дни, когда Страйк был знаком с ней, Тара часто, когда была пьяна, разглагольствовала об «этом гребаном ублюдке Лонгкастере». Страйк даже подозревал, что дружба Шарлотты и Валентина, завязавшаяся во взрослом возрасте, была, по крайней мере, отчасти вызвана презрением к матери, которую дочь терпеть не могла, хотя нельзя было отрицать, что у Шарлотты и Валентина было много общего: язвительное чувство юмора, любовь к кокаину, бесконечное стремление развлекаться и устраивать драмы, и отвращение ко всему достопочтенному и скучному.

Страйк не испытывал восторга, рассматривая эти фотографии, но продолжая прокручивать страницу, остановился на снимке Шарлотты в окружении Валентина и ее единоутробного брата, актера Саши Легарда, который был очень похож на нее, за исключением того, что у него были ярко-голубые глаза, а не карие с зелеными крапинками, как у Шарлотты. Легард был результатом третьего и самого продолжительного брака Тары с лордом, владевшим величественным особняком под названием Хеберли-хаус. Страйк не мог припомнить, чтобы Саша когда-либо рассказывал о младшем кузене в Швейцарии, хотя это и не было большим сюрпризом: когда Страйк был знаком с ним, Саша обычно говорил о себе.