Затем Страйк поискал Руперта Флитвуда и вскоре обнаружил аккаунт в Инстаграме, в котором с мая не было никакой активности.
На странице Руперта было всего несколько селфи, и на них он не был похож на молодого Сашу, каким Страйк его себе представлял. Флитвуд был невзрачным молодым человеком, чье лицо никогда не украсило бы обложку журнала. Он был бледным, светловолосым, широкоплечим, с короткой шеей и очень круглым лицом, которое напомнило Страйку шар эдамского сыра без восковой корки.
На одном из селфи, сделанном восьмого марта прошлого года, Руперт и Десима были запечатлены стоящими в каком-то неизвестном парке, оба они были закутаны в плащи, был, похоже, холодный весенний день. Ни один из пары не успел принять удачную позу, прежде чем был сделан снимок. Десиму обдувал ветер, прядь темных волос падала ей на глаза, щеки порозовели от холода, но на них не было ни следов вызванной стрессом розацеа, ни мешков под глазами. Нос Руперта был красным, а водолазка подчеркивала его короткую шею. Страйк, однако, был вынужден признать, что разница в возрасте между ними была не так уж заметна. Руперт подписал фотографию словами на итальянском: Buon Compleanno a me («С днем рождения меня») и anime gemelle («родственные души»). Кроме этих слов на итальянском, на странице Руперта в Инстаграме не было никаких свидетельств знания языков и других намеков на его детство, проведенное в Швейцарии. Большая часть его постов состояла из фотографий Лондона. Под его постами не значилось ни одного швейцарского имени, что действительно наводило на мысль о том, что ему не очень нравилось расти на континенте, и он порвал все связи.
В аккаунте было несколько старых семейных фотографий, в том числе фотография Руперта с родителями, опубликованная в годовщину их смерти. Счастливый малыш Руперт сидел на руках у своей очаровательной матери Вероники, стиль ее тонких бровей и короткая стрижка говорили о том, что она стала мамой в 90-е годы. Ее муж Питер, узколицый и красивый, выглядел добродушным и немного богемным.
Чуть дальше была еще одна семейная фотография, на которой Страйк задержал взгляд. На этой фотографии круглолицый Руперт лет двенадцати–тринадцати стоял со своим дядей Недом, вторым отчимом Шарлотты, перед гигантским особняком Хеберли-хаус со множеством колонн. Как и у его знаменитого сына-актера, у Неда Легарда были пронзительные голубые глаза.
Еще раз убедившись в том, что не хочет брать дело Десимы, Страйк закрыл Инстаграм и провел следующие пару часов, знакомясь с ходом текущих расследований агентства. Он все еще читал, когда услышал стук во входную стеклянную дверь. Выругавшись про себя, решив, что кто-то ошибся дверью, Страйк с трудом поднялся.
— Привет, — поздоровалась Ким Кокран, новая сотрудница агентства, когда Страйк открыл ей дверь. — Я надеялась, что ты уже вернулся.
Ким, уволившаяся из столичной полиции годом ранее, работала в конкурирующем детективном агентстве, пока оно не прекратило свое существование. Она была по-настоящему хорошенькой, всегда ухоженной, и напоминала Страйку маленькую птичку своими короткими темными волосами и живыми карими глазами.
— У меня есть новости о Штекере, — сказала она.
— А, точно, — Страйк удивился, почему она не написала сообщение, а пришла лично. — Проходи.
Прозвище «Штекер» появилось из-за сходства его владельца с персонажем комикса «Ребята с Баш-стрит». По общему мнению, он был самым уродливым человеком, которого когда-либо поручали агентству: у него были очень большие уши, ярко выраженный неправильный прикус, торчащие зубы и нескладная худоба. Помимо того, что за ним числилось множество уголовных проступков в прошлом, в основном связанных с легкими наркотиками и мелкими кражами, Штекер также был одиноким родителем тощего сына-подростка, который выглядел вечно забитым и несчастным.
Отец и сын недавно покинули свою тесную квартирку в Харинги и без приглашения переехали в дом в Камберуэлле[8], принадлежавший матери Штекера, у которой быстро прогрессировала болезнь Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Штекера, который нанял детективное агентство, Штекер не только обижал старушку, но и постепенно лишал ее сбережений, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Штекеру растрачивать деньги своей матери или выгнать его из ее дома. Целью найма частных детективов было найти причину, по которой его можно было бы арестовать.
Дело Штекера отличалось от обычных дел о супружеской измене, за которые агентство бралось для состоятельных клиентов: все чувствовали, что было приятно попытаться остановить неоспоримого злодея и защитить хрупкую пожилую леди. К сожалению, Штекер пока не был уличен ни в какой преступной деятельности.
— Он только что встретил парня на станции «Тафнелл-парк[9]», — сказала Ким, — и передал ему большую сумму наличных. У меня есть видео.
Она протянула свой телефон, и на экране, понятное дело, показался поразительно уродливый Штекер, передающий что-то похожее на пачку пятидесятифунтовых банкнот мужчине со множеством татуировок на руках.
— Что странно, он ничего не получил взамен, — сказала Ким. — Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.
— Ага, — согласился Страйк, просматривая видео. Украдкой передав деньги, Штекер просто повернулся и побрел прочь.
— Это, конечно, могла быть плата за оказанные услуги, — сказала Ким.
— Что он сделал после этого?
— Вернулся к своей маме. Дэв заступил на дежурство, так что, я полагаю... — Ким зевнула, — извини, посмотрим, не получит ли Штекер сегодня вечером каких-нибудь необычных посылок.
Она потянулась, подняв руки вверх и выгнув спину. Страйк быстро отвернулся посмотреть на расписание. На ней был плотно облегающий черный свитер.
— Спина затекла, — сказала она, опуская руки вниз, — Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Планируешь что-нибудь интересное на выходных?
— Поработать, — ответил Страйк, не отрывая глаз от расписания. — Придется заняться кое-какими делами Робин, она сейчас на больничном.
— Я с удовольствием помогу с этим, если хочешь, — предложила Ким. — У меня не так много дел на эти выходные.
— Это очень мило с твоей стороны, — Страйк повернулся к ней. — Иначе будет сложновато, потому что Барклая не будет завтра и в понедельник.
— Мне нравится быть чем-то занятой. Как там в Корнуолле?
— Там… ну, сама понимаешь, — Страйк снова уставился в расписание.
— Он был старым, твой дядя?
— Почти восемьдесят.
— Понятно. Когда они уходят, это всегда нелегко.
— Ну да, — отозвался Страйк.
— И тебе еще пришлось ехать к этой Маллинс, как только ты вернулся. Кстати, как она тебе?
— Нормально, — сказал Страйк, давая понять, что пора завершать разговор.
Ким поняла намек и встала. Она прекрасно понимала намеки.
— Тогда я пойду. Напиши мне, когда я понадоблюсь в эти выходные, и я приеду.
— Спасибо, — сказал Страйк. — Ценю это.
Ким ушла. Страйк еще двадцать минут провозился с расписанием, чувствуя, как от усталости чешутся глаза, запер офис и поднялся в свою мансарду, чтобы поужинать в одиночестве.
Он изо всех сил старался не обращать внимания на нарастающую боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но игнорировать депрессивные мысли было труднее. Когда он сел за свой маленький ламинированный столик, его мысли вернулись к вопросу, который занимал его уже много месяцев. В последнее время он обострился, и никоим образом не отпускал его даже в связи со злополучным пребыванием в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не нуждался ни в совете, ни в утешении. На самом деле, по его мнению, к этой теме и без того проявлялось достаточно нежелательного интереса.
Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все его усилия не допустить этого, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим; когда мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но все же решает, что не хочет жить с осознанием того, что он мог бы получить то, что хотел, если бы только заговорил, тогда этот мужчина должен определить, как, когда и где должно состояться долго откладываемое объяснение. Страйк размышлял над этой проблемой с тех самых пор, как предпринял свою первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые он сам воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в том, что он влюблен в свою деловую партнершу, и упомянула об этом в своей предсмертной записке.
