В сотый раз ужиная в одиночестве, Страйк вспоминал реакцию Робин, когда он произнес эти слова. Пожалуй, лучше всего это можно описать словом «ошеломленная». Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор был прерван появлением в офисе РайанаЧёртова-Мёрфи. В следующий раз, когда Страйк и Робин встретились лицом к лицу, Робин испытала явную неловкость, которой раньше не было.
Такое поведение, конечно, могло быть истолковано по-разному. Возможно, это свидетельствовало о том, что у него были основания для надежды. В первые дни после своего косвенного признания Страйк был настороже, ожидая, что Робин все чаще будет упоминать Мёрфи или намекать на то, как она счастлива с этим сотрудником уголовного розыска, потому что это, несомненно, стало бы очевидным способом предупредить Страйка о том, что дальнейшее упоминание слова «любовь» между ними будет нежелательным, но он не заметил усиленных намеков. С другой стороны, она не сделала ни малейшей попытки вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.
С тех пор иногда, подмечая многообещающие признаки, он напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение. Вспоминал, что Робин однажды произнесла слова «Я не хочу тебя терять» и что она открыто сказала ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспомнил день ее свадьбы, когда она сбежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. И все же в самые мрачные моменты он вновь переживал те несколько роковых пьяных секунд возле отеля «Ритц» чуть более двух лет назад, когда он потянулся, чтобы поцеловать ее, и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мёрфи, и хотя без всякого тщеславия знал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, но судя по всему, внешне он не соответствовал типажу мужчин, которые нравились Робин. И ее нынешний бойфренд, и ее бывший муж (Мэтью-Чёртов-Канлифф) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и, несмотря на периодические усилия, ему оставалось сбросить больше шести килограммов до идеального веса, рассчитанного при этом с учетом потери половины ноги.
И сегодня Робин повесила трубку, как только он упомянул о Шарлотте. Почему? Потому что боялась снова услышать, что Шарлотта считала, что он влюблен в нее? Потому что хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?
Покончив со стейком и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к дорожной сумке, с которой ездил в Корнуолл, и достал коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, рыбацкая дубинка в кожаном чехле и фотографии, которые Страйк забрал из знакомого, но теперь скорбно опустевшего дома.
Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую тяжесть, которая все это время лежала у него на груди. Его дядя становился все более слабым и растерянным после смерти жены два года назад, но даже тогда, когда Страйк кивал в ответ на банальности, которые доброжелатели произносили на многолюдных поминках: «возможно, это к лучшему», «он никогда не хотел быть обузой», «он бы хотел, чтобы все закончилось быстро», – ему было трудно скрыть внутреннее неприятие. Все они, казалось, забыли, кем на самом деле был Тед; не тем неуклюжим человеком, однажды утром заблудившимся на пляже, который он когда-то знал как свои пять пальцев, а герой юности Страйка, его образец мужчины. Страйк чуть не заплакал, когда во время приветственной беседы в баре со своим старым другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:
— За настоящего мужчину, за Теда.
Словосочетание «настоящий мужчина» в терминологии Полворта имело множество значений. Быть настоящим мужчиной означало быть сильным человеком, любителем активного отдыха, но также и человеком принципов. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и твердую веру в себя. Это означало, что нужно быть сдержанным в гневе, но твердым в убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось брать образцы для подражания там, где они могли их найти, потому что ни у одного из них не было «правильного» отца, и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем похвала любого школьного учителя, и чьи упреки побуждали добиваться большего, работать усерднее, чтобы вернуть одобрение Теда.
Страйк достал старые снимки и принялся рассматривать их, один за другим, остановившись на самом старом, черно-белом. На нем был изображен крупный, смуглый, грубовато красивый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка, стоящий спиной к морю, его огромная рука лежала на плече мальчика Теда, чье лицо выглядело тревожно.
Тревик Нанкарроу, дедушка Страйка из Корнуолла, умер еще до его рождения, и, судя по тому, что он знал об этом человеке, Страйк не испытывал чувства утраты. Сильно пьющий и крепко сложенный Тревик слыл уважаемым членом общества за пределами своего дома. В семье, по словам его детей, он был сущим кошмаром.
Многострадальная жена Тревика умерла молодой, оставив ему на попечении двоих детей, родившихся с разницей в четырнадцать лет: Теда, которому было шестнадцать, и Пегги, мать Страйка, которой было всего два года — столько же, сколько было Руперту Флитвуду, подумал Страйк, когда оба его родителя исчезли под смертоносной массой грохочущего снега. Мать Тревика предложила приютить очаровательную малышку Пегги. У старухи, такой же капризной и подлой, как и ее сыналкоголик, не было времени на Теда: мальчики-подростки были неряшливыми и шумными, и их место было рядом с отцом, в то время как Пегги, по словам старухи, любила свою бабушку и нуждалась в ней. Она гордилась тем, что одевала ее и ухаживала за ее гривой длинных темных волос.
Много позже Тед сказал Страйку, что знал: если бы он остался в доме своего отца после восемнадцати лет, было бы совершено убийство, и оставалось только гадать, кто из них окажется убийцей, а кто жертвой. Молодого человека спасла военная служба, и, не имея желания возвращаться в Сент-Моз, пока был жив его отец, Тед, к неудовольствию Тревика, остался в армии, отказавшись от моря и скалистого побережья, которые он так любил, ради военной полиции. Он вернулся только тогда, когда до него дошли известия о преждевременной смерти отца. А затем Тед женился на местной девушке, с которой переписывался в течение семи лет.
Именно Тед искоренил привычку к жестокости в нетрезвом виде, которая из поколения в поколение преследовала семью Нанкарроу. Жене Теда не нужно было бояться его кулаков, а его приемные дети знали твердость, но никогда — жестокость. Тед был воплощением добродетелей, доселе почти неизвестных в этой семье, — уравновешенности, трезвости и честной игры, в то время как Пегги в восемнадцать лет воспользовалась первым же шансом удрать от своей суровой бабушки и сбежала с юношей, приехавшим в Труро на ярмарку. Она переименовала себя в Леду и с тех пор хаос сопровождал ее, куда бы она ни пошла, вплоть до ее смерти в убогом приюте в Лондоне.
Глядя на Теда и Тревика, Страйк поймал себя на мысли, что мечтает о том, чтобы сильный, способный человек, обладающий здравым смыслом, которого он только что лишился, был бы сейчас здесь, с ним. Тед всегда умел облечь в слова то, что неустроенный и часто раздраженный подросток Страйк считал правильным, даже если он еще не прожил достаточно долго, чтобы самому проверить слова Теда.
«Нет никакой гордости в том, чтобы иметь то, чего ты не заработал», — таково было одно из излюбленных изречений Теда. Страйк был готов объясниться с Робин, но недели, прошедшие с тех пор, как он увидел выражение шока на ее лице, предоставили ему мало возможностей для решения этого вопроса. Дело было не только в том, что до найма Ким агентство было перегружено работой по расследованию своих дел. Страйк также мог заметить, что Робин с трудом справлялась с потоком публикаций в прессе о ВГЦ; она казалась более нервной и встревоженной, чем обычно, но рассердилась на него, когда он предложил ей взять дополнительный отпуск. Он несколько раз останавливал своих сотрудников, когда они хотели радостно сообщить Робин об очередном аресте кого-то из членов ВГЦ, в надежде, что она обрадуется этому так же, как и они.
