Он позвонил заранее, чтобы убедиться, что леди Дженсон дома, представившись продавцом из «Картье», которому было поручено доставить дорогущее ожерелье. На выбор прикрытия повлияли два обстоятельства: Тара была именно из тех женщин, которым раболепные продавцы лично доставляли ожерелья по непомерно высокой цене, и к тому же ее день рождения приходился на март, хотя Страйк уже не мог вспомнить точную дату. В настоящее время Саша был на съемках где-то в Америке, что давало двойную выгоду: его точно не будет в Хеберли-Хаус, и он не сможет помешать, и кроме того, вполне вероятно, именно он мог бы отправить своей матери такой дорогой подарок на день рождения.

Чем дальше на север он ехал, тем острее, как бритва, резали Страйка воспоминания: Шарлотта, рыдающая, бежала босиком по длинной подъездной дорожке, спасаясь от очередной ссоры; Шарлотта, безумно смеявшаяся, когда они вдвоем ехали по этой дороге, клянясь, что влепит матери пощечину, если та «начнет»; Шарлотта, пьяно рыдающая в маленьком домике лесника, где они вместе со Страйком нашли убежище в одну особенно суровую ночь.

Было тяжело удержаться от того, чтобы не задуматься об иронии своего положения. Когда-то давно, когда он был молод и влюблен, он уже проезжал по этому пути, а теперь он был человеком средних лет и влюблен так же безнадежно, как и в девятнадцать лет, хотя и по другим причинам. Он вспомнил, как цитировал Катулла Шарлотте в тот вечер, когда они впервые встретились. Он хотел произвести впечатление, доказать, что молодой человек, посещавший семнадцать разных школ, может быть таким же умным и культурным, как выпускники Итона, с которыми она в основном общалась. Воспоминания ставили вопрос, был ли сорокадвухлетний мужчина на самом деле хоть немного мудрее того юноши, который заучивал стихи о любви к Лесбии? По крайней мере, последний знал, чего хотел, и действовал, невзирая на возможные катастрофические последствия. Его более взрослая ипостась предпочла стать осторожным там, где ему следовало бы быть смелым; слишком поздно осознав свои желания и потребности, он отказался от единственного, как ему все чаще казалось, шанса на настоящее счастье.

Ведя машину по автостраде, Страйк думал о том, как показательно сложилась его первая встреча с Робин. Он выбежал из офиса, намереваясь последовать за Шарлоттой, с которой расстался всего несколько часов назад, и опасаясь (памятуя о передозировке и автобусе), что она может броситься под поезд метро. Вместо того чтобы догнать свою девушку, он столкнулся с Робин с такой силой, что сбил ее с ног на лестничной площадке, и только его быстрая реакция помешала ей упасть с лестницы и, возможно, сломать шею. Робин преградила ему путь обратно к Шарлотте, а он в ответ чуть не убил ее: в этом был какой-то грубый символизм, если он когда-либо встречал такой…

Возможно, на ее безымянном пальце все еще не было кольца, но Страйк был уверен, что это всего лишь вопрос времени. Это убеждение основывалось на его знании Робин. Она была из тех людей, которые настаивают на своем, даже когда верность может показаться неразумной, и Страйк вряд ли мог пожаловаться на эту черту характера, потому что сам извлекал из нее выгоду. Никто из тех, кто искренне заботился о ее интересах, не советовал бы ей остаться со Страйком и его агентством в первые дни, когда она могла бы зарабатывать гораздо больше денег в компании, которая вряд ли могла обанкротиться в любую минуту. Нет, Робин была хорошим и порядочным человеком, а хорошие и порядочные люди не уходят, когда дела идут плохо, и не бросают своих романтических партнеров, когда у тех случаются кризисы.

К уже ранее испытанной неприязни к Мёрфи из-за его хорошей физической формы и успешности Страйк добавил искреннее осуждение его пристрастия к алкоголю и проблем на работе.

Кто здесь может вернуть союз?

Что же это может быть

Но вечный ужас между нами двумя,

Потоки отчуждающей крови?

Через эту пропасть

Кто может протянуть руку помощи?

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

Большие искривленные деревья, растущие вдоль дороги, и просторы первоклассных сельскохозяйственных угодий были похожи на пейзаж из полузабытого сна. Страйк пытался найти утешение в величественном равнодушии природы ко всем людским переживаниям, но эта стратегия оказалась настолько неэффективной, что он почти с облегчением свернул на боковую дорогу, ведущую в Хеберли, и сосредоточился на том, что нужно было сделать.

Перед ним замаячили высокие ворота из кованого железа, установленные между каменными столбами, на верхушках которых был вырезан лосось — элемент фамильного герба Легардов и, возможно, отсылка к реке Тайн, протекавшей рядом с домом. Страйк вышел из машины и подошел к домофону, похоже, новому — старый, как ему помнилось, был ржавый. Он нажал кнопку звонка, и ответила женщина с восточноевропейским акцентом.

— Представьтесь, пожалуйста?

— Я из «Картье», ― ответил Страйк в переговорное устройство, и к тому времени, как он вернулся к своей машине, железные ворота медленно открылись.

Вдоль дорожки росли рододендроны, но их время цвести еще не наступило; и они, словно почетный караул, стояли вдоль дороги, ведущей наверх к дому, плотной стеной глянцевой темной зелени. Когда «БМВ» взобрался на вершину холма, вдали показался дом Хеберли ― словно огромный каменный блок рыжеватого цвета с высокими окнами и колоннадой дорического ордера[104]. Страйку оставалось преодолеть чуть менее километра, трасса пролегала через олений парк, где в солнечные дни огромные старые деревья отбрасывали приятную тень, и семья Легард, если все ее члены были достаточно трезвыми, иногда устраивала пикники, на которых не было места колючим одеялам, посуде «Тапервер» и вареным яйцам, как это случалось у Страйка с Тедом и Джоан, но требовалось, чтобы персонал накрывал столы на козлах белоснежными скатертями и выносил серебряную посуду на лужайку.

Он припарковался на посыпанной гравием площадке перед домом. Когда он подошел к входной двери, она открылась, и появилась женщина, которую Страйк принял за домработницу: невысокая, худощавая, светловолосая, в черном платье. Он не узнал ее, но и не ожидал, что вспомнит. Если в Хеберли-хаус когда-либо и были пожилые семейные слуги, то все они исчезли с появлением Тары, которая была печально известна своей неспособностью удержать персонал, которому приходилось регулярно общаться с ней.

— Вы разве не привезли ожерелье? ― с любопытством спросила домработница, разглядывая пустые руки Страйка.

— Оно у меня в машине, ― он кивнул на «БМВ». ― Я не должен доставать его, пока не появится леди Дженсон.

Эта неправдоподобная история, казалось, удовлетворила домработницу, и она повернулась, чтобы провести Страйка в холл с мраморным полом, который почти не изменился с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз. Подножие широкой лестницы украшало еще больше резных фигур лосося, а стулья восемнадцатого века, которые он помнил, все еще стояли перед огромным каменным камином.

Страйк подождал, пока она скроется из виду, а затем, стараясь ступать как можно тише, направился сначала к двери гостиной, которую открыл, чтобы посмотреть внутрь, а затем прошел через холл и заглянул в столовую. Он как раз увидел то, за чем пришел, когда снова услышал шаги и вернулся, чтобы встать у камина.

Тара, спускаясь по лестнице, сказала:

— Я думала, что вы, должно быть, передадите мне что-то от моего сына, но...

Она остановилась на полуслове, все еще находясь в шести шагах от окончания лестницы, и уставилась на Страйка.

Когда-то такие же темные и потрясающе красивые, как у ее покойной дочери, волосы Тары теперь были выкрашены в светлый цвет. Ее лицо подтягивали, вероятно, не один раз, так что по обе стороны рта, там, где кожа была натянута вверх, образовались странные горизонтальные складки. Филлеры исказили пропорции ее лица. Она была такой же худой, как и всегда, одета в дорогой вариант загородной одежды, которая в данном случае подразумевала шелковую блузку и твидовые брюки. Страйк знал, что, если бы она могла как следует пошевелить мышцами, на ее лице застыло бы выражение ярости.