Обеспокоенное выражение на лице Страйка, кажется, вызвало еще большую панику у Десимы.

— Он мой! Я могу показать свидетельство о рождении! Я родила его три недели назад! Никто не знает о нем, и вы не должны никому говорить!

Страйк подумал, как вовремя у Робин заболело горло, пока Десима изо всех сил пыталась освободиться от крепления, сковывающего кричащего ребенка. В конце концов, и в основном потому, что он хотел прекратить этот шум, он помог ей, успешно расстегнув застежку, в которой застряла часть пончо.

— Спасибо… думаю, он голоден, я его кормлю грудью...

— Я оставлю вас, — быстро сказал Страйк, который был более чем рад посидеть в своей машине, если это требовалось, чтобы не смотреть.

— Нет, я… если вы просто отвернетесь...

Он охотно повернулся к окну, не закрытому мусорным пакетом.

Крики ребенка стихли; Страйк услышал скрип ножек стула и тихий вздох боли от Десимы. Он старался не представлять, что происходит за его спиной, и надеялся, что она не из тех женщин, которые без стеснения обнажают грудь перед незнакомцами. Наконец, спустя время, показавшееся намного дольше пары минут, она сказала дрожащим голосом:

— Все в порядке, можете поворачиваться.

Десима снова надела пончо, скрыв ребенка. Когда Страйк сел обратно, она дрожащим голосом попросила:

— Пожалуйста, не говорите никому, что у меня есть ребенок! Никто не знает, кроме сотрудников больницы!

Пока Страйк думал, что она живет здесь одна, он был готов хранить ее тайны, несмотря на подозрение, что она не в совсем здорова психически. Она не подавала признаков склонности к самоубийству, и у нее была семья; если она хотела скрываться в своем унылом наследственном доме, это не его дело. Но он не хотел быть единственным человеком, знающим о существовании этого ребенка вне больницы.

— Разве у вас нет... — он пытался вспомнить, на ком лежит ответственность за поддержку женщин после родов, — патронажной медсестры или кого-то подобного?

— Мне она не нужна. Вы никому не должны рассказывать о Леоне[4]. Мне нужна гарантия...

Страйк, который был почти уверен, что она только что назвала сына «Леон», что не укрепляло его доверие к ее психическому состоянию, спросил:

— Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал, что у вас есть ребенок?

Десима разрыдалась. Когда стало ясно, что она не скоро успокоится, Страйк оглянулся в поисках рулона бумажных полотенец, не увидел их, встал и, прихрамывая, пошел искать туалетную бумагу.

В небольшой ванной комнате возле холла имелся старомодный бачок с цепным приводом и паутина мертвого паука на подоконнике. Он снял весь рулон с держателя, вернулся на кухню и поставил его перед плачущей Десимой, которая, рыдая, благодарила его и одной рукой нащупывала несколько листов. Страйк сел обратно перед своим открытым блокнотом.

— Этот человек, которого вы считаете убитым в хранилище, — отец вашего ребенка? — спросил Страйк.

Десима начала плакать еще сильнее, прижимая туалетную бумагу к глазам. Страйк воспринял это как «да».

— Он меня не оставил!

Она уже сказала, что ее «другу» было 26, а самой Десиме, по мнению Страйка, около сорока. Мать Страйка вышла замуж за мужчину, который был на семнадцать лет младше ее, и от рук которого, как считал Страйк (хотя присяжные с этим не согласились), она и умерла. Джефф Уиттакер женился на Леде Страйк ради денег, которые, как он считал, у нее были, и пришел в бешенство, узнав, что ему до них не добраться. Поэтому Корморан Страйк не был благосклонен к молодым мужчинам, которые связывались с богатыми зрелыми женщинами.

— Все говорят, что он меня бросил! — рыдала Десима. — Валентин с самого начала вел себя мерзко по отношению ко мне и Рупу — он даже сказал: «смотри не залети от него». Он правда так сказал! А я уже была беременна! Он радовался, когда Руп исчез! А мой отец говорил, что Руп хотел только моих денег — это неправда! Когда мы встретились, все произошло мгновенно, ничего подобного я никогда раньше не чувствовала — будто я всегда его знала, и Руп чувствовал то же, он так говорил — между нами была невероятная связь! Будто мы узнали друг друга, словно знали друг друга, — Страйк подумал: только не говори «в прошлой жизни», — в прошлой жизни!

— Его зовут Руперт, верно? — Страйк вновь взял ручку.

— Да… Руперт Флитвуд, — она попыталась прийти в себя, сделав несколько глотков кофе, и продолжила: — Руперт Питер Бернард Кристиан Флитвуд… он родился 8 марта 1990 года и вырос в Цюрихе.

— Он швейцарец?

— Нет... его тетя вышла замуж за швейцарца, и когда Рупу было два года, его родители взяли его к ней в гости, а сами отправились кататься на лыжах. Сошла лавина, и они погибли... так что его там воспитывали тетя и дядя. Но Руп не любил Цюрих, у него было несчастливое детство, он мечтал вернуться в Великобританию, и, наконец, приехал в Лондон. Потом Саша — кузен Рупа — посоветовал попробовать устроиться на работу в клуб моего отца, потому что папа — его крестный... вот так мы и встретились. Я работала в клубе папы и в своем ресторане, потому что предыдущий шеф-повар у папы был уволен...

Новость о том, что Руперт был кузеном Саши Легарда, знаменитого и очень привлекательного актера, усилила подозрение Страйка, что Руперт был заинтересован в деньгах Десимы, а не в ней. Если он был похож на Сашу, он мог выбирать более молодых и гламурных женщин.

— Долго вы с Рупертом были вместе?

— Год.

— Знал ли Флитвуд, что вы беременны?

— Да, и он был в восторге, он был так, так счастлив! — рыдала Десима. — Но у него были проблемы, и… он был гордым, хотел все решить сам, но он никогда бы меня не бросил, мы были так влюблены… никто этого не понимает!

— Вы упомянули, что он съехал из своего дома. Вы не жили вместе?

— Конечно, мы собирались, но сначала ему нужно было кое-что уладить — он пытался меня защитить!

— От чего защитить?

— Его кто-то преследовал, кто-то опасный!

— Кто это был?

— Наркодилер! И мой отец заявил на него в полицию… — Почему ваш отец обратился в полицию?

— Потому что Руперт взял… но я до сих пор думаю, что у него было на это право! — пронзительным голосом произнесла Десима.

— На что именно?

— На неф.

— На что? — удивленно спросил Страйк. Он никогда не слышал такого слова.

Это большое серебряное настольное украшение, — сказала Десима, изображая предмет около шестидесяти сантиметров в длину рукой, — выполненное в виде корабля семнадцатого века… раньше принадлежало родителям Руперта. Мой отец и Питер Флитвуд играли в нарды на ставки, и однажды ночью, когда они были пьяны, отец выиграл этот неф у Питера…

— Значит, Руперт думал, что у него есть право на этот корабль, потому что он раньше принадлежал его родителям?

— Да… нет… смотрите, сразу после того, как отец выиграл неф у Питера, Питер и Вероника умерли! Можно было бы подумать, что папа должен был вернуть неф Руперту, если не в детстве, то когда ему срочно понадобились деньги! Но он этого не сделал — это своему-то крестнику! Как он мог заявить в полицию на него?

«Потому что тот украл его серебро», — подумал Страйк без особой симпатии, но вслух сказал:

— За ним к тому же гонялся наркодилер?

— Да, но во всем виноват Зак!

— Кто такой Зак?

— Сосед Руперта по дому — он связался с наркотиками, начал употреблять кокаин, и на него вышел настоящий бандит, потому что Зак не оплатил долг или что-то такое, и Зак убежал, родители устроили его на работу в Кении, а Руперт остался платить арендную плату и залог за Закa, и этот ужасный дилер стал преследовать Руперта, угрожая ему...

— Вы знаете настоящее имя наркодилера?

— Его звали Дредж, я не знаю его настоящее имя. Он буквально угрожал убить Руперта, если не получит деньги, потому что думал, что Руперт так же богат, как Зак, но это не так — в его трастовом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все долги, которые оставил Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставшиеся от родителей Руперта, чтобы отправить его в пансионат возле Цюриха, который он ненавидел, — а потом мой отец уволил его из «Д-Дино», и поэтому он взял неф, он был в отчаянии! Я хотела помочь ему деньгами, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, будто он со мной только ради моих д-денег!