Отношение Шарлотты к единоутробному брату Саше — да и ко всей семье — всегда колебалось между двумя крайностями. Большую часть жизни она гордо посылала их ко всем чертям, заявляла, что ненавидит и боится Хеберли-хаус — родовое поместье, где провела большую часть детства и где ее мать с отчимом устраивали экстравагантные вечеринки с наркотиками, на одной из которых десятилетняя Шарлотта однажды случайно проглотила ЛСД. Она уверяла, что презирает условности своего класса, винит в своем несчастье школы-интернаты и родственников, а теперь, когда она свободна, ей нужны лишь простые радости и искренние человеческие отношения. Именно эту сторону Шарлотты Страйк любил и жалел, и в начале их романа он верил, что это и есть «настоящая» Шарлотта.
Но с годами и опытом пришло горькое осознание: женщина, которую он любил, была многогранна, похожа на хамелеона и часто манипулировала людьми, обладая множеством других «я», каждое из которых было столь же реальным, как и то, которое любил он. Переключения между этими различными аспектами ее личности происходили без предупреждения: внезапно развлечения, которые Страйк мог позволить себе на зарплату военного полицейского, начинали казаться ей скучными и убогими, и она заявляла о желании провести день на скачках с шампанским и крупными ставками, или требовала сию секунду уехать в Марракеш с «Сашей», «Валом» и другими друзьями из высшего общества, потому что «ну давай же, дорогой, это будет весело», — а потом высмеивала Страйка за негативное отношение и его «буржуазную» озабоченность финансовой стабильностью и искренностью.
— О, конечно же, Саша — отъявленный лицемер, — однажды, смеясь, сказала Шарлотта, когда Страйк обвинил в этом ее единоутробного брата после званого ужина, где Саша и еще один состоятельный актер рассуждали о социализме на протяжении трех блюд. — Все мы знаем, что он голосует за тори и не откажется ни от одной возможности уклониться от уплаты налогов. Расслабься, дорогой, ты слишком серьезно ко всему относишься.
Во время регулярных маниакальных приступов Шарлотта спрашивала, почему Страйка волнует, что этот известный человек игнорирует нормы морали в обыденной жизни, если он при этом остроумен и стилен. Почему Страйк должен утомлять и смущать всех своими придирками, основанными на личном опыте бедности и нищеты? За этим следовали ссоры, где она обвиняла Страйка в скупости и бесчувственности. А если он напоминал ей о ее же словах — сказанных днями или даже часами ранее — о ненависти к двойным стандартам, фальши и меркантильности, это вызывало внезапную вспышку ярости. Она осыпала его дикими обвинениями: что он презирает ее, считает никчемной и поверхностной, после чего начинались либо саморазрушительные возлияния, либо метание в него различными предметами, а часто и то, и другое одновременно.
Единственным членом семьи, к которому Шарлотта никогда и ни при каких обстоятельствах не испытывала любви, была ее мать. Для обоих родителей Шарлотта оказалась лишней — они надеялись, что после старшей дочери Амелии у них родится сын. От Тары дочь получала лишь презрение и жестокость, и Страйк всегда считал, что корень этого — в их поразительном внешнем сходстве: нарциссичной Таре невыносимо было видеть за завтраком свое утраченное юное отражение. Ни до, ни после он не встречал таких ненавистных взаимоотношений между родителем и ребенком, как у Тары и Шарлотты, и большую часть психической неустойчивости Шарлотты он объяснял отсутствием внимания и заботы в детстве, наполненном порой явными издевательствами.
Дремлющий материнский инстинкт Тары наконец проснулся с рождением Саши — плода ее третьего брака. Тара обожала сына, с удовольствием отмечая собственные черты в мужском облике, и он стал единственным, о ком гедонистичная, крайне эгоцентричная Тара заботилась наравне с собой. В результате Саша оказался уникальным человеком в этой семье, раздираемой пьянством и наркотиками, кто мог искренне сказать, что у него было по-настоящему счастливое детство.
Конечно, Саша был тут ни причем, и Страйк не в этом его упрекал. Его недовольство проистекало из поведения Саши, когда тот стал достаточно взрослым, чтобы замечать черствость Тары по отношению к его сестре. Саша был единственной живой душой, который мог бы хоть как-то повлиять на ситуацию, но на попытки самоубийства Шарлотты и ее пребывание в психиатрических клиниках ее брат реагировал так, словно их не было — никогда не навещал ее, не звонил и даже не упоминал о ее кризисах после того, как они проходили. Когда Шарлотта чувствовала себя хорошо, Саша с удовольствием общался с ней, ведь она была остроумным и эффектным украшением любого общества. В остальное же время, судя по всему, для него ее будто и не существовало.
Лишь однажды Страйк обратился к молодому человеку за помощью. Несмотря на постоянные тирады против Хеберли-хаус, Шарлотта твердо решила отпраздновать там свое тридцатилетие пышным приемом. Страйк предвидел возникновение множества драматических и конфликтных ситуаций, если праздник состоится в Хеберли, и пытался убедить ее, что вечеринка в Лондоне или даже совместный уик-энд были бы куда лучше, но безуспешно. Шарлотта хотела шампанского и канапе, двести гостей во фраках, теснящихся в бальном зале, фотографий на парадной лестнице и фонариков, развешанных среди деревьев в оленьем парке. А его недостаточный энтузиазм по поводу этих планов она, разумеется, восприняла как незаинтересованность и безразличие. Возможно, в глубине души она — все та же заброшенная, нелюбимая девочка — пыталась доказать себе, что значит хоть что-то для своей семьи. Или же намеренно создавала взрывоопасную ситуацию. К тому времени Страйк уже хорошо узнал ту опасную часть Шарлотты, которая иногда стремилась причинить себе как можно более глубокую и масштабную боль.
Два месяца совершенно предсказуемых скандалов с Тарой накануне вечеринки завершились тем, что та отменила половину приготовлений и заявила, что в день мероприятия уедет в Санкт-Мориц с сыном. Находившийся тогда в армейском отпуске Страйк не подозревал об этом оставленном Тарой на голосовую почту сообщении и, вернувшись в квартиру Шарлотты после пинты пива со старым другом Ником, не нашел там своей девушки. Зато на полу в спальне лежало изорванное в клочья черное кружевное платье, которое она собиралась надеть на праздник в Хеберли, а в раковине ванной комнаты — размазанные следы крови. Она не отвечала на звонки и не вернулась домой той ночью. На следующее утро, не сумев дозвониться ни до кого из ее родных, он набрал номер Саши.
Когда Саша ответил на звонок, он находился в зале для пассажиров первого класса в Хитроу, среди представителей элиты, в кругу которых вращалась Тара. Известие о том, что его сестра пропала, оставив после себя кровавые следы и разорванное платье, ничуть не омрачило его прекрасного настроения. Хотя он разговаривал с человеком на десять лет старше себя и с куда более богатым жизненным опытом, двадцатилетний Саша говорил с усталой снисходительностью, объясняя Страйку, что терапевт Тары посоветовал ей проявить к Шарлотте «жесткую любовь». Лучшее, что Страйк мог сделать, сказал Саша под смех Тары и ее друзей, звучавший в трубке, — это проигнорировать ее очевидный крик о внимании. Не дав Страйку возможности высказать все, что он думает о нем и его матери, молодой человек завершил разговор.
Страйку потребовалось еще двое суток, чтобы разыскать Шарлотту — она оказалась в больнице. В одном из баров Сохо она проглотила пригоршню антидепрессантов, запив все таким количеством виски, которое смогла в себя влить. Когда она соскользнула со стула, менеджер бросился ей на помощь, но в ответ получил лишь поток оскорблений и крики, чтобы он убрал свои гребаные руки. Невероятно, но она еще могла идти, потому что, пошатываясь, вышла на улицу на дорогу и попала в поток машин, где ее задел проезжающий автобус. Когда Страйк наконец нашел ее — после дня её тридцатилетия, который он провел в бесплодных звонках родственникам и в больницы, — она лежала в хирургическом отделении после промывания желудка, с порезами на руках и переломом плеча. Наградой за три дня страха и безуспешных попыток заинтересовать родственников ее судьбой стали слова о том, что он полнейший ублюдок, раз пошел выпить с Ником именно тогда, когда она больше всего в нем нуждалась. Затем она поставила ему свой привычный ультиматум — «или я, или армия», и Страйк, как всегда, выбрал военную службу, вернувшись в Германию, где тогда служил, временно свободным от обязательств человеком.
