«Давным-давно, в некоем царстве, в некотором государстве, на троне правил прекрасный как рассвет, король-волшебник Мерлин, с четырнадцати лет. Он управлял страной так слаженно и хорошо, что та росла и цвела до самого красна. И множились её блага, пока на троне восседал его Высочество Рассвет. Наступала золотая эпоха. По столице с радостью бегали дети, за ними, с придыханием присматривали матушки. Короля уважали все его подданные и жители необъятного государства.

Однако у большого государства всегда найдутся страшные враги и враги эти жили в бедности и грязи. Они завидовали черной смолью прекрасному королю и его чудесному королевству. Так завидовали, что подговорили соседние страны и создали альянс, избрав лидером человека с сердцем, что было тьмы черней. Он без предупреждения обрушил на великую страну и её короля свою свиту, а сам решился пойти на короля.

Три дня и три ночи сражались они, наш король побеждал, но в какой-то момент, вмешалась подмога и вместе они подло убили великого короля. Перед смертью своей, вокруг него собрались недруги во главе с завистливым королем и тогда, на смертном одре, он проронил последние строки:

«Родится однажды тот воин что сгубит тебя. Блондин с голубыми глазами, разящим мечом отомстит за меня и мое королевство!»

Не принял чёрствый король эти слова близко к сердцу и забыл в тот же день, когда на остатках былого величия, он и его подданные, словно шакалы, возвели долгий пир.

Однако, именно во время того пира, верная подданная короля, его любимая лучезарная Мария, проникла в главный замок, откуда спасла то дитя, что должно исполнить пророчество.

На следующий день, прознав об утерянном, черствый король отослал к Марие убийц. Не сносить ей головы, пока она защищала дитя, если бы не подоспевшие Дети Ночи. Их народ верой и правдой служил королю-волшебнику. Друзья помогли скрыться в тенях, раствориться в ночи, покуда не окрепнет ребёнок…»

— Джинкс, ты готова? — златовласая девушка дернула подбородком к проходу, параллельно прикрывая потрёпанную книжку. — Ой, что я вижу, — в проходе застыла статная дама. Лицо бледновато, четкие красные губы, что сейчас улыбались придавали ей шарма и тепла. Как и подобает порядочной женщине, она скрыла улыбку в кулак. Лишь глаза продолжали смеяться. — Ты снова перечитываешь свою любимую сказку?

— Я просто решила обновить её в памяти, — Джинкс поправила каре, закинув выбившуюся прядь за ухо. Книжка одним ловким движением отправилась на законное место — полку, где соседствовала с куда более серьезной литературой.

— Подойди поближе, у тебя воротник весь смялся, — поманив пальцем малышку, женщину окатили фривольным закатыванием глаз.

— Ну па-а-п! — в совершенно свойственной подросткам манере, Джинкс сперва немного поныла, а после таки подошла, позволив «Отцу» сделать свое дело.

— Знаешь, плохая это все же была идея, — в неожиданно серьезной манере выдала женщина. — Я… Я тогда была слегка не в себе и назвалась твоим отцом только чтобы не ранить тебя ещё больше.

— Я знаю, — без какой-либо запинки произнесла юная барышня, после чего нежно обогнула дрогнувшую женщину руками, прижимаясь щекой к массивному бюсту. — Неважно сколько раз ты мне это скажешь, я отвечу так же, как и всегда: ты для меня лучшая мама и папа на свете!

Застывшая дама с приоткрытым ртом ловила слова своей приёмной дочурки. Мгновение спустя, её руки сомкнулись в ответном объятии, начав потихоньку давить. Сил ей хватало прилично, не зря за глаза кличут Ведьмой. Там, где обычный крестьянин попросит пощады, Джинкс не повела и бровью, с улыбкой продолжая краткий миг нежных объятий.

— Я очень ценю твои слова, — легкий хлопок по спине, и Джинкс отпускает женщину, становясь ровно. — Что ж, я надеюсь, ты помнишь, что надо делать?

— Конечно!

— В таком случае, спускайся на первый этаж, карета не ждёт. Сама знаешь сколь любит наш кучер ворчать без причины.

Направив носки к коридору, Джинкс размеренно шагнула на выход, по пути оправдываясь:

— Дедушка Джеймс очень милый рассказчик, он мне кучу историй поведал, все из своей бурной юности!

Не теряя минут, барышня скользнула рукой по перилам и быстро скатилась на первый этаж, под пристальным взором «отца».

— Доброе сердце… иногда ты видишь в людях то, чего там на самом деле нет.

— Мари, — подле аловолосой женщины внезапно объявился знакомый девичьей голосок.

— Анна-Роуз, — кивнув для приветствия, Мари глазами подмела коридор, заметив открытую форточку. — Тебе совсем делать нечего? Двери для кого создавались?

— Хмпф! Мирские уставы мне не закон, — самодовольство так и лучилось из этой мордахи.

«А ты все не меняешься» мысль потерялась уже в следующей фразе.

— Не закон, это точно, — Мари оценила всю лёгкость сих слов, они ей по нраву. — Так может подскажешь, чего не простишься с малышкой?

— Она меня тётей зовёт, — в голосе Анны-Роуз прозвучала обида ребёнка, пиджак подминался под дланью, теребили цепочку у шорт. — Вот скажи, я разве столь уж стара?

— Ну, молодой тебя уже не назвать, — со вздохом поделилась Мари, пристально отвлекаясь на собственный маникюр. Давила больную мозоль. — Вон, и седина на висках и мешки под глазами. Того гляди и вовсе помрёшь к тридцати, мне так говорили.

— Ты шутишь! Где именно?! — Анна-Роуз взволновано метнулась в карман за раскладушкой с маленьким зеркальцем, в чьем лоне покоилось её отражение. Та стойкость, с которой она пропускала градиенты сарказма, дана далеко не каждому встречному. — Ну где?!

— Да вот, вот же морщины!

Мари никогда не надоест смотреть за этим сосредоточенно-хмурым лицом. Ощупывая кончик носа, она скашивала внутрь глаза, лишь бы понять, где же мог появиться изъян на фарфоровой коже. Отчего-то барышня нагло считала, что любому прыщу на её теле не место, а если и место, то только по согласованному письменному разрешению, которое она, совершенно точно, выдавать не собирается.

Шутку раскусили предательский поздно. Мари с трудом сдержала гомерический смех. На очередной подначке Анна-Роуз уловила тональность, отчего надулась как жаба, совсем-совсем по девичьи оперлась спиной о стену, молчаливо пронзая взглядом Мари.

— Десять лет как душа в душу, а ты не изменилась ни капли, — понятно с каким смыслом говорили слова. — Как это на тебя похоже. Однако бежать от проблем вовсе не выход.

— И ничего я не избегаю, — обвинительным тоном сказала Бладлайн. — После церемонии девчонку поведут на экскурсию, после которой она вернётся домой, после чего и прощусь.

Трижды сказанное «после» Анны-Роуз так и звучало отмазкой, попыткой оттянуть момент расставания.

«Все же она росла у нас на глазах. Нет никаких сомнений, что она к ней привязалась» довольная итогом Мари, так ничего и не сказала.

Помолчали.

— А ты… — Анна-Роуз осеклась, прикусив пытливость. — Нет, ничего. Я прослежу за тем, чтобы она успешно не натворила делов.

— Не забудь отмыться духами.

— Псы, — передернула Бладлайн плечом, но кивнула. — Чем займешься?

— Чем и всегда, — Мари безразлично выглянула в окно на бескрайнее небо. — Тем же, чем и всегда.

Бладлайн покинула свою лучшую подругу наспех, оставив её в особняке совершенно одну. Так бывает… в последние годы, Мари начинает смотреть в пустоту, тогда как вокруг, однажды явившись и сохранившись до ныне, начинал разверзаться во всей красоте поистине терпкие миазмы тревоги. Этот пробирающий до самых костей расползающийся ужас, казалось, не причинял ей никакого вреда. Мари его и вовсе не замечала, как не замечала и опаски, с которой уже длительное время на неё смотрят друзья и союзники.

Будто табун мелких букашек двинулся по телу. Бладлайн передёрнуло, сбилось дыхание.

— А-а-а! Я опаздываю! Опаздываю!

Солнечный день знаменовал чудные будни в теплых руках цветущей весны. Ещё свежо предание прошломесячной стужи, потому и людям вокруг, внезапно, приходило понимание сколь же тепло им сегодня. Впрочем, дело вовсе не только в смене поры года и её чудном флере. Людские сердца греет надежда, и кто как не будущая опора королевства — его дети, лучше подходят на эту роль. Столь суетливы и поспешны, любому прохожему открывалась картина горячего нрава и быстрого темпа их жизни. Горожане, не без улыбки, провожали спешащую девушку.