Радости в словах Клайма и с лупой не сыщешь. Нетрудно понять о каком из двух кандидатов он говорил, и о какого рода воздействии шла речь.

— Но почему ты не объяснил мне это раньше? Я же теперь и вправду чувствую себя дурой, — ведь если у Алу Карла едва не абсолютная власть над баронами, то исполнить свои плохие умыслы ему, что на пол плюнуть.

— Моя вина, я слишком много думал о твоей безопасности. Потому я не подпускал тебя к тем немногочисленным старшим.

Не проговаривались слова истинны, лишь правды, в которую охотно верить им хотелось. А истинная в том, что Алу Кард не был заинтересован в Канне, тем более, ежели кто-то его интересовал в том самом смысле, игривистый характер юноши подтолкнет его на разговор, но не насилие, которое он совершал под приступом искренней ненависти.

Ростки недоверия к кандидату в короли крови, Клайм благополучно заложил, даже если не собирался прямо это делать.

— Неужели ничего не поделать? Клайм, подожди, ты же почти Герцог, Маркиз ведь идёт следующим! — плеснув руками, Канна тут же воодушевилась. — Герцог же предпоследний ранг, после него идут Кандидаты в Короли Крови, тебе ещё немного…

— Прости сестра, но это не так, — Клайм замотал головой, выдавая собственную правду. — Ты не понимаешь сути. До этого момента мне просто везло так быстро набирать ранги. В теории, любой из нашей расы может поднять свой ранг выше, однако на практике, очень немногим это удавалось.

— Разве удача покинула тебя? Тебя же сам Алу Кард приметил этим бурным ростом.

— Ага, а лучше бы не подмечал… только больше проблем на мою голову опустил, — Клайм обратился вниманием к своей руке, и вспомнил недалёкое прошлое, где эту правую руку ему оторвал верный подхалим кандидата. Приветственное рукопожатие от Маркиза другому Маркизу, дабы тот не зазнавался лишь только потому что так быстро взлетел по рангам. Ведь на деле же, Клайм ещё совсем не научился пользоваться новообретенными силами. — В общем, его внимание ко мне понятно, однако терпеть я это больше не намерен.

— К чему ты ведёшь?

— Милисион оправдал мои надежды только лишь наполовину, — как пример юноша показал сестре два пальца, которые по очереди сгибал в кулак. — Исцелить тебе получилось, но вот проживать здесь смысла нет. Слишком опасно и непредсказуемо влияние старшего.

— Ты хочешь уйти, — кивнула головой Канна.

— Мы уже как месяц состоим в почётной гвардии Мико памяти. Будь здешние земли свободны от надзора Карда, ты оставалась бы здесь и дальше. Ты ведь даже успела завести себе подругу?

— Ну есть такое, а что?

— Я безмерно рад за тебя, — Клайм прибрал ладони сестры себе, присевши на колено и смотря ей прямо в глаза. С момента «обращения», эти бездонные алые омуты затягивали его все сильнее. — Но мне нужно идти. К Владыке, иначе я умру. У нас был уговор. Он дал мне ровно год и у меня осталось не так много времени на возвращения.

— В таком случае, тебе нужно торопиться, — глаза девушки стрельнули в горизонт и быстро вернулись обратно, застав печальное лицо. — Что такое?

— Я не могу без тебя, ты же знаешь, мне совесть не позволить тебя бросить…

«Как я могу оставить тебя здесь? Ты же все поняла, ведь так? Алу Кард ужасный человек, и он в любую минуту может прийти к тебе и сотворить что-то нехорошее. В отличии от него, мои помыслы чисты»

Мысли Клайма очернялись тем больше, тем дольше он мыслил в подобную сторону.

— Неужели ко мне вернулся мой маленький братик? — улыбнувшись, Канна освободила руки и приобняла голову юноши. — Маленький и ещё совсем не самостоятельный Клайм. Помнится, мне, ты любил, когда тебя вот так прижимали к груди.

— Ага…

Клайм глубоко вдохнул, пуская в нос хозяйствовать чужим, но обаятельным гостям.

«Я хочу, чтобы она была со мной» мысли парня текли в сторону эгоизма. Они каждый раз, как те черти, находили оправдания, в виде страшно озабоченного Кандидата в Короли, который «вечно» спрашивает его о состоянии сестры, да интересуется как у неё дела. Естественно это было не так, и Алу Кард за семь встреч два раза интересовался этим чисто формально, ведь тогда, не приходилось каких-то иных тем.

Клайм отрицает свою жадную сущность, которая за эти месяцы и годы, уже свыклась с тем, что сестра вечно будет у него; «Вечно будет моей». И эти страшные мысли вовсе не слушались морали и её учений, не слышали они голос разума, задавливая его тем больше, чем дольше Клайм находился рядом с ней.

Для девушки же, по сути настала новая жизнь. Не в том безызвестном малом государстве, а здесь в Милисионе, где она была членом элитного отряда, с новыми силами, которые приходится осваивать и новыми знаниями которые надо бы уложить в голове. Для Канны, её брат давно перестал быть сопливым плаксой, который прятался за сестринской юбкой, потому она его больше не держала.

«Не держи, и ты меня», если уж гадать подобным образом, то получалось полное противоречие.

У Канны здесь заводились знакомства, друзья, и если Клайм сейчас уйдет, то он не знал, когда вернётся. Ранее подобное не смело даже закрадывается в его голову, однако юноша был очень взбудоражен тем, что мог увидеть по возвращению. Его сестра с переменным успехом могла как остаться одинокой, так и создать семью, войти в чужую, поддаться власти старшего собрата и остальной белиберде, которая витала в голове Клайма.

Он даже видел сцену, подобно театральной, где Канна при простецком белом платье, стоит в поле с малышом. Её одежду, волосы и шарм развивает нежный ветер, в то время как малыш побежал к юноше, крича еле слышимое «Дядя!»… И все остановилось, а в реальном мире, Клайм едва не выгнулся от горя и печали, которые разом нахлынули на его хрупкую психику. Ведь кроме окрика «Дядя», была деталь, не рядом с сестрой, она была в углу, где мало из зрителей посмотрит, и были там приоткрыты двери дома, в котором виднелась злостная улыбка Алу Карда!

«Не бывать подобному! Сестрицу надо спасать! Она не может здесь оставаться, оставаться в месте где орудует Он! Я не смогу её забрать, я не смогу её уберечь если только не стану ещё сильнее…» Вот-вот, в объятиях сестры которая своими мыслями далеко летала в облаках, рождалось нечто невообразимое.

Клайм никогда не желал своей сестре несчастья. Но он понимал, что иногда, надо поступиться её свободами, дабы не загубить ту улыбку, за которую не жалко перевернуть и страны. Он пустит желания сестры под нож. Укоротит их, искромсает до той длинны, чтобы они позволяли ему быть с ней… всегда.

И вновь та же картина. Нет, слегка другая. Сменилась локация с близкого храма, на пшеничное золотистое поле. Ветер все тот же, улыбка сестры все та же, однако ребенок, который радостно бежал к нему, раскинув руки кричал отнюдь не прошлое оскорбительное слово; теперь это было чёткое и нежное «Папа».

В поместье, которое совсем недавно принадлежало дочери Латрей, Терезе Латрей, обычно было тихо и спокойно.