— Добрый день, — не глупая пара глаз сразу поняла к кому, и кто обращается. — Сегодня замечательная погода.

— Добрый день, — Роуз ответила спокойно, совместно уложив чашку чая на блюдце. — И вправду, привычная серая вялость, сегодня сверкает синевой. Хм, не припоминаю твоего лица; Новенькая, что недавно поступила, значит. А вон та гора мышц, тебе о нашей славной академии рассказывает?

— Верно, — на этих словах, близнецы, коим назначением являлось сидеть, поднялись и подвинулись по круговой лаве к своей ненаглядной, как бы освобождая ещё одно место, куда без благодарности умостилась Мари. — Меня зовут Мария, но можешь звать Мари.

— А я — Анна-Роуз, и не прошу звать себя по иному, — с достоинством, достойной принцессы, Роуз прерывала разговор, но делала это изящно, с хитринкой, преподнося чашечку чая к губам. — Сёстры, что скажете, хороший ли у нашей гостьи провожатый? Сумеет ли он, во всей красе передать изящество сей академии? А сумеет ли показать дорогу в место, где опочивает леди? Или же в его власти только шептаться за нашими спинами?

Обращение направлялось к близнецам, но также, оно придушило за шею и упомянутого в словах Роуз Катора.

Отвечали девушки поочередно, словно по невидимой команде, они точно знали когда продолжить за другой. Ничем иным, кроме как «магией близнецов» такую поразительную синхронизацию Мари не могла пояснить.

— Катор — отброс.

— Недостоин сидеть напротив вас.

— Не подходит на роль рассказчика.

— Его истории отвратительны.

— Его рот полон скверны.

Будто куклы. Одна близняшка продолжала за второй и наоборот. Если долго вслушиваться в их неустанную, ровную речь, можно собственными ушами прильнуть к эффекту «зловещей долины».

— Верно, верно, верно, — легко ухмыльнулась принцесса, кивая на каждое свое «верно». — Катор, ну согласись, в тебе нет той ласки и ораторства, дабы кому-то что-то рассказывать и показывать. Зачем тогда, юродивый, ты взял на себя ответственность за новенькую Марию?

— Я…

— Ох, не продолжай, — оправдания отскочили в обратную сторону, словно Катор кидал горох об стену. Он был слишком мягок в отношении другого пола, чтобы им ответить, а те и не против заиметь игрушку. — Мария, подтверди, из него никчёмный путеводитель.

И тихая барышня вдруг просияла, нет, вознеслась, не только уголками губ, не только осознанием всей пряности момента, но и своим телом. Она выпрямилась, на лице плясала улыбка, а глаза обволакивал ржавый туман прошлого, где над ней, безродной, так же потешались. В Анне-Роуз, Мари видела свою обидчицу, трех своих обидчиков. Девушка понимала к чему на её лице висит улыбка, и которую, увы, не снимешь, ведь она не маска. Её лицо искренне наслаждалось сим фарсом, и радовалось сердце, что обвиняют не её.

— Все верно! — Мари решила переметнуться к «своим», к тем, кто насмехается над немощным Катором. И залились все девы смехом, да так, что загудела и сама беседка. Их хохот, аки снежный ком, давил на плечи бедного здоровяка.

«Стервятницы!» Амбал весь сжался как от дикого мороза, пускай на улице и виднелась редкая теплая погода.

В какой-то момент Катор даже собирался уходить по-английски, без прощания и слов вообще. А лучше, и вовсе раствориться, обратиться пчёлкой, и незамысловато улететь разбираться с насущными проблемами. Однако он не мог.

Сей акт совместного гнобления, Мари перенесла с удивительно легким сердцем. Некоторые обломки совести естественно обращались взором на Катора и просили у него прощения за то, что не защитила.

«Просто если я не с ними, то против них» и никаких вопросов, таков расклад Мари. «Отговорки слабых», как заметил бы Нилрем, будь он здесь. Однако, имеем, что имеем.

Связь Мари и Анны-Роуз, основанная на лжи и гное, будет обладать сомнительной прочностью, и только время укажет, правильно ли так жестоко поступать с другими.

И пока одна строила связи, ничем не хуже порочной верёвки, другой искал свое спасение.

Нилрем Грейрат, отправил свое внимание и прочее, в сторону Ульберта О’Лена старого знакомого директора Арса, который уверял, в компетентности своего знакомого.

У Георга — ректора Академии Ранноа, парень уточнил место проживание сего профессора, а уже опосля, под хором одиночества, отослал Мари изучать свое будущее место учёбы, пока сам он занят тем, что будет выискивать жилье пожилого мужа.

И он его нашёл.

— Странно… — этот прищур синих глаз мог распугать любого. Он предвещал нехорошее для того, по чей наводке, сюда топал.

Грейрат недовольно осматривал жилище, нет, особняк Ульберта О’Лена, однако не замечал в нем ничего живого. Ни его магический глаз, ни его чувство крови, не ощущало живой энергии за стенами, а сам особняк, напоминал призрака прошлого. — Это какая-то бессмыслица.

Пробормотав сей опус, Нилрем достал из нагрудного кармана бумажку на котором черным по белому высечен адрес дома. Никто его не предупреждал, что этот дом окажется заброшенным, и давно поросшим мхом и тучами лиан. Стены трескались, белый цвет серел, а чувство тревоги мага поднималось, хватало сердце и тянуло его к пяткам.

«Меня обманули?!» Первая вспышка недоверия потушилась водой рационализма. «Нет, меня не могли обмануть», была ли это слепая вера, или же таков расчет?

Нилрем обернулся. Напротив, находилась иной дом, чьи габариты не могли соревноваться с тем, что напротив. Этот дом казался подсобным, или же помещением для слуг, сразу вызывал вопросы, с чего такое бедное, более живое чем огромный особняк?

Туда-то и обратился маг с вопросами, а магу с большими вопросами, нужны были большие ответы, отчего открывшая дверь мадам была очень быстро поражена прямолинейностью в самое сердце.

Грейрат без промедления прошёл вперёд, прижал женщину с видимыми морщинками к стене коридора и тут же выпытал у неё на счёт Ульберта.

— Я-я… — волнительность взяла свое, и мадам, подавилась воздухом не то от наглости входящего, не то от спутанной с нетерпимостью животной страстью. Когда же терпение мага начинало подгорать, со второго этажа, громко топоча ногами по хилым доскам, спустилась, на вид крошечная барышня. Не выше полутора метров, с эпатажной (как для этого мира) прической на мальчишеский толк. Это русоволосое нечто, в наглую жевало нечто вроде жевательной резинки, и только запах разъяснял все непонятки, ведь это была не резинка, а вяленое мясо.

— Что там опять натворил Тома?!

— Тома? Кто это? — Нилрем оторвался от женщины, которая тихо осела оземь и бросил взгляд на молодку.

— Ты вообще кто? — девушка казалась хамоватой, с повадками бандитов, с их языком тела.

— Нилрем Грейрат, Король воды. Девочка, ответь, где находится жилище Ульберта О’Лена.

— Чё? Этот старик уже издох как год! Вон, напротив нас его развалины стоят. Его единственный наследник — Ульберт Тома, и тот гнилой неудачник, который не решается продать его.

— Какого…

— Хрена! Хрена-хрена-хрена-хрена!!! Дух побери! Ну что за невезуха!

Даже понимая странность своих выкриков, Тома Ульберт, не собирался останавливать свой удивительный марафон.

Парень быстро бросил взгляд через плечо. Их количество не изменчиво держалось на отметке в восемь неустанных голов.

Он преодолел невероятные два километра, а их оставалось все столько же, сколько было изначально, удивительно! Юноша осознавал свои возможности и соотносил риски. Тома был чистым, незапятнанным мускулами, магом. Возможно, юноша допускал такую возможность, слова его деда о всестороннем развитии не были таким уж старческим бредом. Не проводи Тома свои выходные под пылким надзором своего дедушки и его «щадящей» тренировки, то давно бы оказался избит своими преследователями. С одной стороны, это и хорошо, и плохо, ведь те два километра, которые он пробежал дались ему за минут пятнадцать, если не меньше, а окажись он недостаточно быстр, и ему оставалось бы перетерпеть минутное массовое избиение. Затраты времени несопоставимы, впрочем, бежать из того места, где он повстречал своих недоброжелателей нужно было обязательно. Тома был не самым плохом магом, но каждому магу приходит конец, когда он теряет свою концентрацию и выдержку.