Они трясли его, трясли и звали, таким образом, что достучались.

— Забудь, нет… это плохая идея, — скрыв лицо за ладонь, парень вырвался из ловушки двух пар рук, отстранился от девочек и под их беспокойством развернулся к ним спиной. — Я ещё погуляю, оставайтесь здесь.

Посчитав, что лучше будет отойти от родных, дабы не сказать, чего лишнего, Нилрем, уходил. И кем же были бы его ученицы, не начни они идти за ним? Правильно, это были бы не те девочки, которых объяла всеобъемлющая беспокойность.

— Я с тобой…

— Подожди брат…

— Стоять! — рявкнув, его слова на секунду получили силу. Магия крика, которую маг ощутил в великом лесу начинала давать свои плоды, к сожалению, лишь как временное ошеломление. Ему ещё было далеко к тем мистериям, когда голос напитанный магией оглушит тело человека. И Айша и Мари остановились и как бы не пытались сдвинуть руку или ногу, тело перестало их слушаться. — Вы останетесь здесь. Ждите Лили.

И громыхнула дверь. А к порогу спустя секунды робко подошла Карла, склонив голову. Сейчас она качала головой, не понимая злости парня, а если бы и понимала, все равно не одобрила бы то, что он сделал.

Иной раз мысль Нилрема пускалась в пляс охотно бродя по прилавкам. Она с ленцой осматривала базар, где несносные торговцы прятали свои услуги за завесой ценников, добывая с таких честных и благородных людей как Нилрем двойную плату. Грейрат справедливо считал, что все торговцы врут и не краснеют. А их счастье заключалось в непомерной наглости, которое по старым преданиям называли вторым. Где первое счастья, и чем оно было, парень так никогда и не знал.

«Мог бы я так же сдирать три шкуры по цене одной?» Торговаться Нилрем не умел. Зато он был способен в ораторских речах доказать свою правоту и по справедливости рассудить кто прав, а кто нет. Загвоздка заключалась в том, как нетривиально юноша брал быка за рога. Все ведь знают поговорку, где добрым словом можно добиться многого, добрым словом и пистолетом можно добиться ещё большего.

Вот так и Грейрат, пусти того по покупки мог бы использовать магию, выбивая из шокированного продавца не просто товар, а последние его деньги. Местной страже ещё подумать придется, кто первый нарвался, жадный торговец, или вспыльчивый маг.

Сейчас, Нилрем не занимался покупками, он ушёл из дома, дабы охладить свой пыл и не заставлять родных переживать. Иронично, как желание уйти и «не беспокоить», только больше распаляло это самое беспокойство в окружающих.

Юный маг этого не замечал, он очерчивал своими сапогами полы столицы Милиса, Милисиона, и так по странному стечению обстоятельств, он проходил мимо завсегдатых торговцев и их открытых прилавков. Те зазывали и привлекали его к размышлению о том, какую жадную наценку торговцы делали на товар.

Парень ограничился малым, исключительно вертел головой, рассматривал округу и ничего не покупал. Подсознательно, ему хотелось не попасться на глаза Лили, которая бродила по городу, определенно что-то пытаясь купить. «Оставить меня в таком состоянии с Аишей… это было твоим худшим решением». Панацея неодобрительно покачал головой, и для отвлечения засмотрелся на прилавок с овощами. Он никогда не запоминал цены, и никогда их не будет запоминать. А меж тем, улочки сменились пустынными переулками, из жилых домов иногда доносились крики детей, голоса их родителей, реже, то были простые разговоры ни о чём, ещё реже, на уши юноше падало что-то стоящее.

К примеру, как две леди в красивых платьях, обсуждали своих детей, и то, как им повезло учиться в школе.

«Норн ходит в эту школу». Этих образовательных учреждений здесь, не так чтобы много, всего одна, как знал парень. Из тех сплетен, хвастающихся женщин ухо Грейрата смогло подметить разве что радушность учителей за таланты, и кучку бесполезной информации о «Инночке и Лялечке».

Когда же ему надоело развешивать уши и слушать баклуш, которые и ведали себе, как только поглумиться над остальными пройдохами, он зашагал дальше. Осматривая местную метрику архитектуры, удивляясь ею и ощущая незримую гордость, что кто-то из его предков раньше здесь это строил, или был пособником стройки. Впрочем, это не гадать что в сахарнице, соль или перец. То есть, не так и важно. Обычная мелочь.

Просто в прошлой жизни, видя к чему привели действия его предков и человечества в целом, желание гордиться подобными людьми не было.

Нилрем никогда по-настоящему не знал своих первых родителей, своих первых предков. Родили его по квоте, а в повседневной жизни были слишком заняты собственными делами, чтобы воспитывать и учить сына. Отмахнулись, вложив тому в голову знания через специальное устройство и выдали жилплощадь на тридцать лет. Считая это абсолютной нормой, Панацея умудрялся ощущать в этих поступках отголоски любви и заботы. Возможно потому, Нилрем никогда не пускал слезы на плаксивых драмах. Мать и отец, изредка поочередно, или вместе, могли проявить толику заботы, позвонив сыну в лучшем случае раз в неделю. Остальную прорву времени парню оставалось забивать себе голову интернетом, откуда он узнал правду о которой догадывался долгие годы. Его семья не была такой, какой она должна быть по мнению девяносто девяти из ста людей будущего. Слишком однобоко выражалась любовь.

Но раньше, как бы это не звучало, в далёком будущем, при всех удобствах и возможностях создавать целые миры, подобная мелочь как «семейные узы», «семейные ценности», не обременяли душу тогдашнего Сапфирова. Он только и знал, что его родители странные, не трясутся над ребёнком как другие в его то время. Общепринятые нормы Нилрем получил от вмонтованных знаний. По этим знаниям, его структура семьи была ненормальной.

Сейчас же, сменилось место, сменилось время, сменилось тело. Он узрел слово «семья» с совершенно другой стороны, невиданной доселе и… был поистине рад. Лили, изначально должна оставаться безликой, механической горничной, однако сейчас она была дорогой женщиной, которую не заменить на «новую модель». Айша и вовсе росла на глазах, так почему же Нилрем не мог ответить, почему хватал ртом воздух, когда Клэр завела разговор о «Слугах»?

В глубинке его души ответ был проще простого, и откатись он на три года назад, до катастрофы, до пережитых событий и спокойно бы ответил: «Потому что они слуги. Сами захотели ими быть, пусть остаются». Только вот теперешний гордец, не тот же самый. Теперь его терзает червячок сомнения.

«Где я поступил неверно? Когда пустил Лили на самотёк? Позволил ей слепить из Айши горничную?» Что для других пустяк, с чего бы ему париться над этими простыми думами, то для Грейрата страшная загадка.

С одной стороны, парень не мог так просто отречься от прошлой жизни, её опыта, её знаний и её безразличия к родным, а с другой, не мог позволить чужим людям называть родную сестру слугой.

Так, ноги привели мальчишка к белоснежному собору. Странное, по мнению парня место, куда люди захаживали помолиться. Не были мольбы единственным событием, которое здесь проводилось, но именно просьба некоего бога исполнить желание, иль не насылать свой гнев, было основным пирством.

Здесь, люди отводили дух, исповедовались да каялись во грехах своих. А их слушали священники и кивали, божась, что никому не расскажут о услышанном.