Чем ближе гладкая поверхность равнодушных вод, тем чаще стук безрадостного сердца, теб больше отнимались все цвета, звуки и тело. Индекс беспорядочно шевелила крыльями изо всех доступных сил, пытаясь ими сделать хоть один взмах. Трепыхания юной жизни близилось к концу, её первый и последний полёт собирался окончится трагедией.

Перед глазами появились близкие, отец, мачеха, Тома, Александр, Нилрем, братья и домработницы. Одно мгновение, сколько же в нём смысла, если получилось вспомнить всех по жизни, даже тех, с кем просто перекинулась одной парой фраз? В момент, что-то в голове девичьей макушке четко встало на свои места, и она тут же разозлилась. Лицо прикрылось маской гнева, ведь как же так! Вся её жизнь уместилась в одно короткое мгновение?!

«Я отказываюсь беспомощно умирать! Я желаю прожить дольше!»

Близ тихих волн, у покрывал туманной глади, своей широкой тенью Индекс возродилась из собственных надежд.

Её розовые крылья налились вишнёвым соком и весенней красотой. Нилрем и тот, обескуражено завис на месте, провожая птицу из неведомых краёв.

Подловив тот редкий пух и редкое перо, он, усмехнувшись произнес:

— А все-таки летает.

Время медленно возвращалось к той, которая не желала всех тех приключений, которые с ней произошли за последние месяцы. Речь идёт о несравненной умнице, что не смотря на провалы и неудачи не теряет надежду вернуться в свой мир.

Нанахоши Сидзука по своей природе являлась девушкой простой. Обычная старшеклассница проживающая свою обычную жизнь с той маленькой деталью, что ей не повезло. Не повезло оказаться в другом мире, не повезло попасть в эпицентр стихийного бедствия, так же известного как «Катастрофа маны». Как и все пострадавшие, она телепортировалась по неизвестным для себя координатам, оказавшись в пустынной местности. Первое, что увидела Нанахоши открыв глаза после яркой вспышки света, были груды песка и камней, как после взрыва, что примечательно, девушка находилась в его центре (Деталь, которую она не принимала во внимание). Пейзаж резко контрастировал с той реальностью, которая окружала её всего несколько мгновений назад. Вот она стоит на мокром асфальте, остановившись посреди чёрно-белой зебры, закрываясь зонтом от ливня и очень громко спорила с парнем, как вдруг, она уже здесь, в месте незнакомом, в одиночестве и с массой каверзных вопросов. Оставшись босой и нагой, Нанахоши не оставалось ничего, кроме как искать людей, одежду и пристанище. Единственное, о чем в то время задумывалась девушка, это то, в каком порядке она найдёт жизненно необходимые вещи. Тогда же, по истечению четвёртых суток, её нашёл Орстед.

Как для обычной девушки, в первые пару дней, дама хорошо держалась, не выказывая негатива, поступая максимально собрано и трезво, проблемы начались тогда, когда этот режим стал для неё нормой. Чрезвычайный уровень нагрузки на юное тело, разум и душу не прошли без последствий. Можно сказать, Нанахоши Сидзука надломилась за время которое провела в компании Орстеда. Вины последнего в этом не было, все совсем наоборот, без его своевременной помощи, состояние попаданки могло ухудшиться куда как больше и быстрее. Сидзука замкнулась в себе, зациклилась на том, чтобы достичь одной единственной цели — вернуться домой.

Первый и самый главный урок, который усвоила девушка, это то, что её здесь никто не ждал и никому она не нужна. Орстед просто выказывал интерес, и помогал по доброте, не более. Искать путь обратно, в родной мир, Нанахоши предстоит своими силами.

Сюда, в академию Ранноа она прибыла в компании двух статных мужчин, которых про себя звала старикашками (с высоты её возраста, что Орстед, что Карс вели себя очень старомодно).

При подъезде к городу, Орстед привычно вышел. Девушка слышала как он о чем-то договаривался с Карсом, после чего дракон, отсалютовав своим фирменным неприветливым кивком «до встречи», подарил девушке подарки в виде трёх колец. Первое, запрещало всякому творить магию, второе уберегало тело от физических воздействий, ну а третье служило маяком для Орстеда.

Карс, не долго думая, презентовал Нанахоши свой подарок (со стороны напоминало соревнование в задабривании). Подарком послужили два человека. Вот здесь, девушка впервые задумалась о легальном рабстве этих мест, но нет, подарком были их услуги, а не они сами. Приставленные в качестве телохранителей «тире» путеводителей. Оба старикашки посчитали свою часть полностью выполненной и разбрелись по своим делам, оставив девушке ценные артефакты и людей.

С людьми в кавычках, знакомство задалось на половину. Как так получилось? Дело в той самой, как справедливо считала Нанахоши, гордости вампира. «Вампир» термин для Клайма и его сестры Канны незнакомый, однако он точечно объяснял (по крайней мере в голове Судзуки) почему Клайм вел себя так, как это умеет делать только хладнокровный вампир. Отстраненно и холодно. Девушка грубо опускала и упрощала повадки парня, зацикленного на своей сестре в угоду общему стереотипу. Ей так жилось проще. Знать, что рядом с тобой бродит типичный вампир с его родовыми замашками всяко лучше, чем понимать, что рядом нездоровый человек, который желает свою сестру.

Многовековая культура родного мира никак не могла вымыться в одно мгновение, учитывая как сильно Нанахоши скучала за своим прошлым. Если с Клаймом дело каким-то чудом завершилось удовлетворяющей все стороны точкой, то с Канной такой точки не найти. Все точки превращались в запятые, и она продолжала наседать на девушку, которая всем своим видом просила от неё отцепиться.

В лучших традициях жанра, неожиданный поворот здесь в том, что Нанахоши хорошо поладила с инертным к ней Клаймом, а не дружелюбной и общительной Канной, которая в упор не замечала взглядов брата.

Вмешиваться в эти старинные родовые разборки (ведь как иначе бывает у вампиров?) Судзуки решительно отказывалась, предпочитая сосредоточиться на своем важном деле.

Из важного, после парочки дней общей акклиматизации и отдыха, которые проходили в гостинице, она должна была наведаться к директору академии Ранноа и презентовать ему себя, обязательно передав письмо от Орстеда. Её должны взять на права особого ученика, из чего она потребует себе для исследований лабораторию, в которой будет, как ни странно, учиться.

Нанахоши никогда не желала той участи, которую ей навязали, и потому главной целью тяжёлой учёбы являлась возможность попасть домой к родителям, друзьям, знакомым.

И все было бы хорошо, если бы уже битые три недели она не проваливалась раз за разом. Книги по искусству призыва давали теорию, но слабо помогали в реализации таких сложных задач как путешествия между мирами.

— Нет, оно и понятно, быстро я с этим не разберусь, — надежды девушки лежали в плоскости года, может двух, не более. Нанахоши мечтательно считала, этого времени достаточно дабы преодолеть пространство и время, оказаться дома, в родной теплой постели.

Наивность не является грехом, и все же Сидзука напрасно воздвигала огромные воздушные замки, что имеют свойство исчезать.

Сегодня у неё была череда очень неприятных провалов. Они как молоток, с каждым новым звонким стуком, отбивали всю мотивацию заниматься напрочь. В такие моменты, барышня, как и сейчас, падала в кресло и бесцельно пялилась в окно, либо в потолок. По всей лаборатории царил порядок, что называется «именитого художника» — это когда сторонний наблюдатель страшно скорчит мордочку, произнося громкое «бардак», в то время как для Нанахоши (она же тот художник) это царство абсолютной логики, где каждая бумажка под ногой, ещё один удачный экземпляр.

В какой-то момент такой скукоты, Нанахоши к своему удивлению нашла поднос с едой у входной двери.

«И как только проморгала?» Во время работы, голод как бы оттесняется идеей, мыслью и мечтой. «Если кто и приносил, то точно Клайм, в его стиле».

Подбирая закрытый поднос и осторожно укладывая его на единственное пустое место за столом, Нанахоши уже собиралась облизнуть губы и начать вкушать деликатес, как случилось непоправимое. Убрав крышку из подноса ей открылся вид на далеко не аппетитного вида стейк, что главное, он был не приготовлен, как есть, сырой, но сырой с кровью, словно его срезали с ещё живого телёнка или кабана.