Для знакомых с Грейратом было бы удивительным и занятным зрелищем, видеть как потихоньку тает парень в соблазне остаться. Минута, и девушка уже не так его и раздражала, поскольку полилась откровенная лесть с её уст, вот ещё минута, и она уже крепко присела ему на уши, а он и ухмылку себе позволил, вот ещё минутка, как пролетело десять, и в руках Нилрема покоился алкоголь.

Броня особо более не налегала, однако ей долили, и она, для храбрости, вновь выпила все единым залпом. Уже мутные глаза по инерции нахваливали уши мага, а тот, при шутливом упоминании слабости к алкоголю и решил продемонстрировать, что никакой слабости у него нет.

В общем, взяли на слабо, а тот и повелся, как… как мальчик одиннадцати лет. Не было рядом никого, кто бы остановил или предупредил Грейрата. Единственная странность заключалась в том, как иногда вздрагивала и косилась за спину Грейрата Броня, так ничего там и не находя.

Продолжаться попойка могла вечно, однако вечно человеку пить довольно вредно. Не смотря на слабое помутнение рассудка, Нилрем продолжал видеть в глазах собеседницы желание, и отнюдь не сексуального характера. Где-то к середине ночи, когда Броню так отчетливо мотало в сон, она наконец решилась выдать свой коварнейший план. Вернее просьбу. Просьба, которая заключалась в том, дабы Панацея, аки истинный самаритянин, протянул ей руку помощи и забрал из этого города в путь длинный.

Подивился Грейрат сему безобразному плану, однако кивнул, признал эффект, поскольку отказывать сейчас он не хотел, не лежала его душа к тому гнусному прямолинейному отказу, как это было с Мари, и потому он поступил мудрее, пойдя на хитрую сделку с самим собой. Ответ «нет», пьяная Броня не примет как данность, сотрет из памяти это слово и продолжит наседать, потому сорвалось с губ Нилрема: «Как буду уезжать, подойди и я отвечу».

Аки автоматон который исполнил главную функцию, девушка тут же уснула на столе, а Нилрем, выводя из организма токсины ушёл к себе спать.

Суммарно, юный маг провел три дня в городе, названия которого он совсем-совсем не знал. Зима не щадила гордецов, и в день отбытия, решила проводить гостя из города своими крохотными ручками-снежинками.

— Да, оставляй её здесь, — Нилрем кивнул на заднюю часть кареты, куда пыхтящий мужчина с трудом уложил поклажу, что казалось странным. Парень точно помнил сколько всего он уложил в неё и что там должно быть. Суммарно, она была налегке, и весить не должна больше трех центнеров. Причина ли в том, что мужичок был слаб? На первый взгляд подобного не скажешь.

Перестав маяться глупостями, выискивая в тенях и смутных изъянах реальности подсказки к неизвестному злу, Грейрат вновь достал из кармана маленькую шкатулку. Из дерева, словно цельного бруска, в ней находились те самые, обещанные украшения, и та же Броня лично их передала, попутно намекнув на то, что пора бы Панацее и честь знать и ответ дать. Но тот собирался дать его сейчас, когда уже не будет времени собирать портки. Причиной послужил твердый отказ от непонятной и очень шумной попутчицы. Он помнил первую свою попойку и даже мог сказать, как лучше голова его варила питаемая алкоголем.

На горизонте не маячила макушка эннергичненькой девчонки, а все приготовления уже закончились. Украдкой заглянув в шкатулку, будто страшась грабителей каких, он вновь проверил блеск тех побрякушек. Захлопнулась шкатулка, отправилась в карман пальто, после чего заозирался Нилрем.

— И хорошо что не пришла, — хмыкнув, он прошёлся рядом с конями, проводя рукой по их внушительной мускулатуре, после чего направился к смиренным мордам.

Смотрелось сие действо так же сказочно, как и выглядывающие цветы из снега во время очень тяжелой метели.

Стоило Нилрему оказаться у их носа, как те, под вздохи провожающей его стражи и мэра, уподобились людскому поведению. Темные лошадки сразу опустили морду, закрыв глаза. Они едва не встали на колени, словно преклонялись, признавая своего мастера, хозяина, короля.

Безымянный городок не знал, о чем шептался Панацея со своими лошадьми, однако те по-человечески кивнули, и после он завернул к себе в карету.

Забрался внутрь, огляделся, зажег лампу и выглянул в иллюминатор.

— Значит слухи двигаются своим чередом… — произнесенное с какой-то слабой ностальгией, словно его слава длится уже сотни лет, а не полгода, или год, фраза, была не свойственна ему. Нилрем усмехнулся самому себе и своим маленьким слабостям, после чего выпустил на волю трех алых бабочек. Его Алые Лилии вспорхнули в открытое окно. — Несите мою волю, и чужие слухи.

Карета двинулась, но двинулась она тише прошлого, а позади, окромя двух параллельных полос вытоптанного снега, безымянные жители неизвестного города могли видеть редкий след из вырвавшихся цветов.

Двигаясь все дальше по нескончаемым снежным рельсам, юный маг не скучал, вернее скучал, но обо всем по порядку.

Руки Грейрата медленно перебирали собственные записи и исследования, не особо заботясь какой-то последовательностью или разборчивостью. Бывали моменты, когда приходилось искать продолжение одной страницы до получаса реального времени. Бардак, который Нилрем решил называть более щадящим, но от этого не менее ужасным, «творческая обстановка», за нежеланием наконец упорядочить и разложить всю информацию по полочкам, скрывалась фундаментальное свойство второго закона термодинамики, про абсолютно равномерно распределенное вещество. Вот и странички, исписанные чернилами, казались «равномерно» распределенными по всей внутренности кареты.

Причиной столь большого захламления объектов, которое надо бы упорядочить, служило желание как раз таки не тратить время на сортировку. Как показала практика, с каждым новым листом, куда записывались магические круги, полезные воспоминания, собственные наблюдения, расчеты, а иногда и простые переживания да мысли, Нилрем не экономил время, а наоборот, увеличивал хаос всей системы.

Добавим к этому момент, где мысленные и теоретические расчёты больше не собирались давать моментальный отклик, и получаем то, чем сейчас и занимался юный маг. Сидел с умным видом, пялился в окошко и крутил в руке иссохшее перо. Нет, Нилрем не утратил мотивацию, или он внезапно напоролся на какую-то стену абсолютного непонимания, просто если сравнивать его с обычной пружиной, то он свое открутил, а часовщика чтоб регенерировать деталь, рядом не оказалось, что прискорбно. Выражаясь попроще, Панацея устал морально. От самого отбытия, нет от того «инцидента с взрослением», он не прекращал искать информацию, расписывать её, переносить из головы на бумагу и из бумаги в голову, повторяя иногда все цикл за циклом. Будто какой-то робот на батарейках без иных желаний и мечтаний.

Основную часть своего досуга, он проводил вот так, скучно, однообразно, переливая из пустого в порожнее, лишь наблюдая в окно разные заснеженные пейзажи. Ещё в Милисионе парень заметил эту явно проблемную часть своей повседневности, потому решил попытать счастья в отвлеченных занятиях, таких как рисование, фехтование, готовка… все они так или иначе были призваны с чёткой целью, хоть на один день, но отвлечь его от созерцания собственной смертельной болезни, причины которой до сих пор доподлинно неизвестны.

Оторвав глаза от проносившейся мимо него хвои, Нилрем полностью закрыл глаза и попытался к себе прислушаться. Гул кареты, её покачивания, треск снега, дыхание его лучших скакунов, все эти звуки давно перешли в разряд фоновых и давно не мешали. Собственное дыхание, биение сердца, шелест страниц, скрип сиденья, вот источники нового раздражения, которые так же пришлось отпустить.

Со стороны могло показаться, что парень просто уснул, и этот счастливчик будет прав, но только наполовину. Друга же правда в том, что состояние близкое ко сну, отрешенное от большинства громких и неприятных источников шума, приносило неописуемое ощущение легкости ума и… не словами это описать, однако ощущалась даже некая возможность левитации, пускай никакого подобного воздействия не было в принципе. Окромя воздушного поднесения, Грейрат ощущал себя не полноценно. Не так, как когда перестаешь ощущать физическое тело, это было другое, не передаваемое языком ощущение ранения. Слабое, а оттого очень мимолетное и еле ощутимое.