«Не хочу, чтобы мама, папа и Лили узнали об этом.»

Что это за слова? А ты знаешь ещё кого? За год с небольшим нас так особо и не выносили на улицу. Разве что на крыльце сидели да созерцали пейзаж сельской местности, не затронутой индустриализмом. В сути своей, ему должно известно лишь о родителях и служанке, так почему? Не разумнее будет сказать: «Не хочу, чтобы все узнали об этом.»

Нет, нет. Сказать подобным образом возможно, но ведь не значило бы это, что ему известно ещё об одном человеке, об ещё одних людях? Что за противоречие вселилось в мое сердце?

Почему мальчик, младенец, которому недавно поддались впервые звуки, не считает свою семью единственными людьми в мире, с учётом, что он больше никого не видел? Я не слышал от него вопросов. Я и сам их особо не задавал, но как только ребенок учится сносно говорить он должен познавать, совершать ошибки, спрашивать, ведать.

Но никто. Ни он, ни я. Никто не задавал вопросов, не учился, не познавал новое, не совершал ошибок. Со мной понятно, я уже все знаю, мне не надо спрашивать, что такое нож и для чего он нужен. А что с Рудэусом?

Кто он?

— Непонятные закорючки… — за время серьёзного внутреннего монолога, объект обсуждения достал большую книженцию и даже начал в ней копаться глазами. Уже и диагноз поставил. Шустрый малыш, а малыш ли?

— Дай посмотреть, — отодвинув в сторону Рудэуса, это проделать было проще, чем поднять книгу, до того она была велика.

Отодвинув недовольное дитя, в сторону, глаза вцепились в буквы и словосочетания.

«Нечто подобное…»

— Я могу разобрать, — письменность, схожая тем, что было на родине. О чем говорить, я мог прочитать отдельные слога и некоторые слова в этой книге… правда смысл для меня они несли альтернативный. А я ещё думал, чего это Зенит и Пол говорили на коверканном языке. Я ведь благодаря этому так просто свыкся с новой устной речью. Взгляд метался достаточно хаотично, чтобы со стороны было понятно, мне этот язык непонятен, впрочем, мои губы говорили обратное. Смысл мне дался легче. Много легче. Правда получалась у меня складная белиберда из «собака держала тепло и гоняла собака». В общем, непонятно и явно не соотносилось с картинками магических кругов, которые красиво, но не абсолютно ровно были выведены в книге. Пусть та и была написана от руки, мне казалось тут хотя бы линейка существует.

— Откуда? — с интересом вопросил меня брат, предварительно взяв за плечо и чуть притянув к себе.

— Раньше видел, — мой взгляд не отлучался от книги и букв.

— Что?

— А?

Тут, я взглянул на лицо Рудэуса. Серьёзное и удивленное.

— Ты… тоже переродился?

— Что значит «тоже»?

Если мне приспичит удивиться, войти, нет, выйти за черту нормальности лица, то желалось сделать это чуть более лучше, элегантно, как в фильмах. На своем веку я, должен признать, видел не так и много историй, где мое естество выступало сторонним наблюдателем. Оно ведь, как в наше то время, все от первого лица. Кому не захочется прожить жизнь героя, злодея, или к примеру кузнеца, в далеком посёлке? Как не раз и не два, срывалось с моих уст, клеточная память, позволяла мне пережить немало событий от первого лица. В таком случае, когда дело заходило о фильмах и актёрах… это на подобии театра для людей двадцать первого века, столь же наиграно и неправдоподобно. Вот и сейчас, драгоценные слова, вопросы были сказаны, они рассыпались подобно песку и разбились как стекляшка, иль хрусталь.

Хм, мир несколько секунд моргал, вторил моим глазам и их удивлению. Словно пространство вокруг исказилось в рыбий глаз. Раздулось, расширилось и исказилось.

«Так вот что», в тихом омуте прозвучали эти слова. Понятные мне буквы не мои. Их молвил ошарашенный Рудэус, мой брат. Пусть брат и оказался кем-то другим. Кем именно? Если оглядываться на наши общие воспоминания, мне вырисовывалась картина… извращенца, что натягивает трусы на голову. А я ещё собирался воспитать из него достойного брата, которого я никогда не имел, к сожалению. Но тут не воспитывать — перевоспитывать, а это слишком тягостно на мою душу.

Неловкая тишина перебивалась слогами слов, которые неумело, с ленцой присущей пьяницам по пятницам у графофона.

«Ага», оповестил я, на вопрошающее утверждение брата моего дражайшего. И перед кем мне душу изливать теперь? А что имелось на уме у Руди? Ласковый Руди, несмышлёныш, так быстро повзрослел в Рудэуса. «Что будем делать?» Как мелкий шкет, что, впрочем, не исключено, Рудэус сжался, вдавил голову в плечи. Он подобил скорости света, так быстро преобразиться не каждый солдат успеет. Переобуться только не успел.

Радости тот факт, что он перерожден, и прошел по тому же колесу Сансары, что и я, мне не прибавляло. В его тычущем на пол взгляде оказалось точно то же, что и у меня. Нам неприятно разузнать о правде. За ложью скрывалось что-то мягкое и теплое, пушистое и приятное. А вот правда — точно наоборот: холодное, резкое, неприятное.

— Что поделать, — рефлексировать мне не впервой, и как-то обособленно с этим заниматься не хотелось. Пусть. Я приму. Смирюсь и буду жить дальше с высоко поднятой головой. — не умирать же теперь. Уж если ты переродился, будь добр, развлекай.

— Кого?

— Меня.

Ровно год и три месяца, столько времени я называл брата уменьшительно ласково. В последующих своих воспоминаниях, считал его только и лишь только Рудэусом. Мой брат, с другого мира. Не считая духовного различия, оно касалось и ментального. Наши кровные узы не меняли то, кем мы являлись. Сказать наверняка, в свои первые года я мог с уверенностью. Сознание определяло бытие.

И так сложилось неприятно, что помешенный брат получил себе в распоряжение мысли и память этнического монголоида, в то время как мне достался европеоид. Да, знаю, различия минимальны, все же после третьей мировой, мало кто вообще задавался вопросом национальности и этнических групп, но оставались знаменитые рода.

Какие были наши разногласия? Мелочными. Такими, которые забываются на второй день от их сотворения. К примеру поклоны, которые я на дух не переносил, да и скованность бедного зашуганного Рудэуса. Показалось, над ним измывались, или он ходил в учебное заведение, где по слухам, которые я знал, творилась полная анархия. Возможно родители не долюбили, но факт оставался фактом. Активность брата упала к минимуму, как только он узнал о мне. Как стало известно годом позже, причиной оказалась до боли детская, нет подростковая.

«Избранность». Хотел наш Рудэус считать себя необычным. Вот захватила мысль эта в плен и не отпускала разум взрослого, возможно. Признаюсь, честно, меня не менее сей факт разочаровал. Но, вспоминая массовые виртуальные миры, где НПС с любым игроком говорил, как с избранным, я просто смирился, принял это как должное. Пускай, в следующий раз не удивлюсь, когда узнаю о третьем или четвёртом перерожденном.

Кажется, был вторник. Не считали пришлые родители недели, лишь месяцы. В отличии от них, Лили, заботилась и о дне каждого календаря. Особо странно было на рождения. Отметка в день, когда нас с Рудэусом достали из мачехи, была, но праздновалась та не каждый год, лишь раз в пять лет и то на жизнь давались три цифры. Пять, десять и пятнадцать. Дальше не считали, сам мастак просчитывать свои же годы.

Вот небольшая сводка за год с небольшим по моим родителям и их слуге, ой, извиняюсь, прислуге.

Пол Грейрат. Высокий, подтянутый европеец, крепкого телосложения. Некоторые могут возразить и назвать такого накаченным, с чем я, в корне не согласен. Мой внутренний глазомер считает его просто сильным и подтянутым, не накаченным, как гномы или орки. Густая копна волос темно пшеничного цвета, и закаленная улыбка «крутого парня». Не раз и не два я потешался над тем, как отчим эту же улыбку растягивал и деформировал. Нам с Рудэусом ой как смешно было. Сложив общее понимание и оценив ситуацию, две взрослые головы в детских телах пришли к выводам, что тот являлся рыцарем. Да уж, не слишком много, помниться сам Пол упоминал какой он крутой рыцарь, и как лелеет в нас тропу меча. А вообще, Пол пусть и был моим, фактически ровесником, но оказался на редкость жизнерадостным парнем, любил подбрасывать ребенка вверх, и при этом улыбаясь проговаривать: «Высоко-высоко!» Видимо сил ему не хватало, запустить меня или Рудэуса так далеко, чтобы мы уже не падали назад.