«Она больше совсем не та Мари, которую я знаю» в какой-то момент, пришло осознание очевидного, и с тех пор, до вчерашнего вечера, Панацея стремительно подавлял свои чувства. Он мог отключить их совсем, уйдя в холодный расчет, но поступать подобным образом, значило отказаться от любых удовольствий. Вместо этого, было принято другое решение. Если любовь невозможно унять, её следует пустить в правильное русло. Сложновато не подметить колоссальных успех Мари, как в магических, так и в физических дисциплинах. Её будущее будет велико, а с помощью рун, однажды ей суждено выйти на арену рядом с сильнейшими, что значило, притянуть к себе подобный самоцвет будет совсем не лишним деянием.

Это вовсе не зазорная мысль, надо сказать, Грейрат считал, себя точно такой же «пешкой» в руках барышни с одной важной оговоркой, которая и позволила ему смириться с этим положением. В отличии от Мари, Нилрем в любой момент может разорвать «цепи любви». Была ещё одна важная веха, по которой Нилрем пошёл на этот непросто шаг. Чувство любви окрыляет. Не буквально, конечно, но пустить голову в пляс оно способно очень знатно. Если хорошенько балансировать на подобном чувстве, озарения, смелые выводы и предложения будут появляться чаще обычного.

Могло показаться, что Нилрем питает к любви сугубо практическое применение, чего не скрыть, часть юного мага по настоящему хотела вытянуть личную пользу из всего, что попадется в руки, однако другая часть, которой побольше, не лгала. Она взаправду любила и хотела быть любимой.

Снаружи шуршал тихий ветер, по саду академии бегали маленькие белочки, воздух полнился ароматом романтики.

Был растоплен последний бастион благочестия, разума и логики. Влюблённых обуяли чувства, которые они прятали, от которых терзались все мысли и которые грубо вырезали из глубин сердца свое «я».

Все это осталось позади. Сегодня, небо было необыкновенно ясным и голубым.

«Как его чистые глаза» Мари усмотрела в его сапфирах чрезмерную лёгкость и улыбку. Впервые на её памяти, Нилрем так нежно и воздушно улыбался.

На её глазах, растаяли стены; уста любимого молвили следом.

— Я признаю, — сказанное Грейратом звучало так облегченно и прямо, что складывалось впечатление, что он наконец закончил длинную гонку. В ней он проиграл, но придушив свое мнение, смирился. — Твои глаза, твой голос, твои дела… Мне кристально ясно сколь ярко ты сияешь там, где меня нет или я слаб…

Нилрем обвёл популярный сад невыразительным взглядом, после чего один раз взмахнул рукой, дабы свершилось задуманное. Голые земли покрылись шерстистой травой, расцветали бутоны, свой окрас возвращали увядшие цветы.

— Что ж, мне следует тебя предупредить. Соответствовать моему величию будет нелегкой задачей. — через конкретное «Кхм» Нилрем пробубнил: «Но ты неплохо справляешься», после чего, протянул Мари свою ладонь. — Следовало сделать это раньше… не откажешь ли мне в танце?

— И как я могу отказать? — пушистое и теплое настроение протекало не только у юноши. Барышня всем телом ощущала страшные мурашки наслаждения. «Бабочки в животе» это слабо сказано!

Притянулись два тела.

— Не хватает щепотки музыкантов, — парень проронил слова на ветер, поскольку он не мог в сию же скорую секунду созвать или пригнать вчерашний оркестр.

— Я попытаюсь что-то придумать, — Мари улыбнулась, дабы в следующий миг упасть щекой на грудь Грейрата и замычать мелодию. Не вальс, не танго и не обычный танец. Под мелодию Мари, Нилрем просто приобнял девушку за талию и начал медленно вертеться с ней по кругу в красочном саду воссозданных цветочных водопадов.

День ещё не успел закончить свой ход, как Нилрем успел заработать ревнивые взгляды с левой стороны, весьма несправедливые, смел заметить юный маг.

После момента благополучного катарсиса всех положений и телодвижений, что вылились в немое признания взаимной любви, молодые люди решили посвятить себя этому прекрасному вечеру, где лишь они вдвоём и никого особо лишнего. Кипящая кровь, холодные кончики пальцев, все прелести душевного подъёма наблюдались как у скромницы Мари, так и у добренького Нилрема. Казалось бы, свершилась малость откровения, открылась форточка той правды, которая, тем не менее, изменила целую парадигму. Что раньше, Грейрат сидел и слушал щебет своей активной спутницы, вмешиваясь только по самым важным темам, а в остальное время, сидя за глубоким креслом, кивал и лениво поддакивал знакомой, как если бы они супруги на свадьбе золотой; то уже точно не сейчас, где Нилрем сядет в кресло, и дабы лучше слушать, нет, просто слышать, усадит к себе на колени дорогущую Мари. Как говорила о пустом та барышня, так и продолжает говорить, ну разве что сменилась атмосфера, и щеки её пунцовее обычного. Неугомонное сердечко молодки все так же дико бьётся, однако не от страха быть отвергнутой, либо же обречённой на одинокое скитание в далёких пустошах, а от переполняющего чашу счастья.

В планах тех, кто немножечко признался, была привычная беседа, где возникают те же имена, слова и даже предложения, но вот все прошлые их разговоры сейчас звучали новым звуком, новым тоном. Панацея более не думал о своём, далёком деле, а был тут, близко, ближе к теплу и ласке.

Однако, принятая в сказках негласная доктрина: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день.» Не собиралась исполняться. Слишком много тут пробелов, ведь сгинуть в ту же самую секунду, как только скажешь: «Я тебя люблю» никто из голубков не собирался. Планируемый вечер направился своим чередом, не посоветовавшись с теми, кто его встречает.

В один из бесчисленных блаженных моментов, в комнату постучала та самая пташка, с которой Панацея так искал разговора.

— Сильфи, проходи, — Нилрем полуулыбкой приветствовал свою добрую подругу, у себя в комнате. Девушка, все так же продолжала неумело изображать парня, чего юноша совсем не понимал (дело в том, что по-другому в мужское общежитие не пройти).

Пустив знакомую к себе, Сильфиетта была приятно удивлена её чистотой и опрятностью. Знай она, как ею пользуется великий маг, а именно — никак, не делала бы таких круглых глаз. Легким поклоном, Сильфи

приветствовала нарочито недовольную Мари, вставшую в полузакрытую позу, которая снисходительно кивнула. Складывалось впечатление разного статуса, а Сильфи на подкорке ощущала, дело тут не только в социальной значимости.

Как девушка, полуэльфийка (Прим. Автора: так, Сильфиетта у нас неведома зверушка, на четверть эльф, на четверть человек и на остальные две четверти как раз та самая «зверушка», потому не забивайте голову, оставим обращение «полуэльфийка» так намного проще) быстро просекла, так сказать, главную причину недовольства комнаты. Не в последнюю очередь, из-за громкого цоканья Мари и её вздохов. Однако попытка уйти была упущена ещё в тот момент, как только Сильфиетта постучала. Скромной девочке не уйти от хватки Нилрема Грейрата.

— Садись, нет нужды стоять в проходе, — потребовалось несколько секунд, дабы «Фиттс» отвела взгляд от Мари, и сконцентрировалась на субъекте, за которым она, собственно и пришла.

— А-а, хорошо, — ответ прозвучал с запинкой, после чего, ноги прислужницы принцессы Асуры, упорхнули в самый угол этого дивана цвета весенней коры дуба. Выпрямив и сложив руки у колен, девушка непреднамеренно норовила заслужить взгляды сожаления. Нилрему казалось, подобная поза могла многое значить, жаль расшифровывать её не было ни сил, ни времени (на самом деле, Сильфиетта вытянулась по струне, словно с секунды на секунду на неё будут кричать, или и того хуже, бить). — Не напомнишь мне, кто это? — шепнув на ушко Нилрему вопрос, Мари незримой и неосязаемой тиранией, точечно влияла лишь на одну конкретную особу. В то время, как Сильфи судорожно строила предложение перенести встречу на другой раз (делала она это мысленно), Грейрат

спокойно разрешил конфликт, прибегнув лишь к негромкому словцу. — Сильфи — моя подруга детства, дочь Роулза, напоминаю, твоего дяди.