Слухи по поместью бродили разные, от дворецкого Разана, который очень лестно отзывался о Грейрате, до знакомых прислуги которая получала нагоняй от взбешенного мага.

Кроме как доказывать остальным, что здесь безопасно, и оставлять половину поместье не убранной как бы нельзя (тем самым можно было выслужиться), женщину мало интересовал характер маленького аристократа, она пыталась отстраняться от чувств во время работы, однако, была ещё одна веская причина по которой ей захотелось пройтись поближе к Нилрему Грейрату.

Среди распрей и слухов, кто-то как-то обронил фразу о том, что их юный господин, то ли знаком, то ли и сам является Панацеей. Естественно, как простая землячка, горничная и не могла позволить себе представить, что Нилрем и есть Панацея, она посчитала, что он просто знает этого мудрого старца. К её уху доходили слухи о том чудотворце, который знал лечение для любой болезни и караванил по всему континенту помогая всем от млада до стара. Происходило её первое знакомство в контексте небылицы: «Поговаривают, если отсыпать ему побольше золотишка, Панацея и старость обратит и мертвому плоть нарастит». Подслушанные пьяные бредни крестьян воодушевили её однажды найти Панацею и… А вот тут ситуация останавливалась.

Ведь у горничной все хорошо было в семье. Четыре старших брата, одна младшая сестра, все живы здоровы, родителей навещают каждые три месяца. Так что из знакомых никто особо не нуждался в лечении, а стремление девушки происходило из её неопытного любопытства.

Зыркнув за угол, горничная остановилась как физически, так и ментально. Она застыла исполинским мраморным экспонатом, так и не намереваясь сделать шаг вперёд или назад.

В отражении её глаза отчетливо виднелась полу приоткрытая дверь из которой бил мягкий свет и такой же мягкий голосок маленькой девочки. Тихий и ненавязчивый, под такой горничная была бы не против и спать, однако сейчас она слишком напряжена, чтобы даже моргнуть. Продолжая исследовать коридор, напротив той приоткрытой двери стояла девочка с двумя хвостиками. Она смотрела в комнату и просто молчала.

Прохожим могло показаться, что, как и горничная эта девочка с хвостиками была очарована незамысловатым пением, однако горничная не была очарована или что-то в этом деле. Она была серьезно встревожена до той степени, что по спине прошёлся холодок, а по щеке впервые скатилась капля холодного пота.

Прислуга боялась стоявшую у прохода девочку с хвостиками. Неведомым чувством, горничная знала это, знала, что если попадется сейчас на глаза, то одним выговором или штрафом здесь все не закончится. Виной тому была не только пугающая аура, которую испускала Мари, но и то, какими мертвецкими глазами она не моргая смотрела ровно на Аишу с Нилремом. Неотрывно. Постоянно. С одними понятными ей мыслями.

Во всём, даже в её позе читалось что-то очень опасное. И это отвадило горничную от мысли и дальше гулять по поместью. Теперь то она вспомнила, что завтра нужно рано вставать, а ещё приводить в порядок себя и юных господ.

Так что, тихие слова Мари о:

— …ослушалась его. Считаешь себя лучше меня? Я слушаю его и потому лучше…

Прошли мимо.

С той злополучной ночи, поместье снова начало полниться новыми слухами, и только сами господы не проявляли к ним интерес.

Их обдувал сухой ветерок, а солнце милостиво даровало теплое благословение на две светлые макушки.

Подобно доброй старушке, на лице которой отпечатались все светлые моменты её жизни, морщины не отвращали наблюдателя. Коли любая другая, всякая старушка отталкивала взгляд, эта оказалась до приятного особенной и нежной. Как настоящая, родная Бабушка.

Вот так, сидя на пеньке — который в былые времена рос могучим деревом и рядом с которым проходило не одно признание в любви, да огромные, веселые и громкие попойки — одна девушка с явным нетерпением, будто новорожденный ребенок, нет, все же это не было так неуклюже, училась заново всему и сразу. И все же, в отличии от младенца, эта девушка не училась с нуля, она вспоминала, как и что делать, ведь до недавнего времени, барышня и рукой нормально пошевелить не могла.

Вернув утраченное, Канна наконец получила контроль над своей законной честью и ей естественным образом хотелось занять «больше места», наверстать упущенное, использовать накопленные силы да так, что все тело чесалось. Хотелось бегать, прыгать, веселиться, плясать от души и с душой по всей округе! Останавливали её от подобной ребяческой идеи, горькие сожаления, да навязанные обществом правила.

Как жаль, утраченные года не восполнить, а дурную голову брата не вернуть в прежний ритм. Ведь помнит Канна, как её миленький и слабенький братишка со слезами на глазах и разбитым носом приходил домой и жаловался на местных хулиганов. В восприятии барышни эти события были ещё совсем-совсем вчера. Вот она утирала сопли плаксе-брату, а вот её смертельно ранят, как позже выяснилось, не так уж и смертельно, скорее: «Сногшебательно, на кровать приковательно». Моргнуть не успела как множество друзей и знакомых отворачиваются от неё, а после, происходит смута, когда единственные друзья как могли помогали финансами, а брат изо дня в день пропадает за закрытыми дверями, что вели во внешний мир.

Скучное солнце сменяло блаженную луну, ведь только ночью Канне удавалось заснуть, в то время, как первые дни проползали невероятно медленно и мучительно. Однако не сказать, что девушка совсем уж отчаялась. Пускай говорить ей было тяжело, а из арсенала у неё была подвижная рука, ей удавалось поддерживать актив с приглядывающей служанкой — старухой за которой, по-хорошему, тоже нужно присматривать. Привычная тяжесть меча облегчилась к перу, а поскольку на тот момент Канна не была особо образована (ей казалось, что подобное никогда не понадобится), все умные задачи на себя сложил её младший брат. Сражения на новом поле боя давались сложновато. Клайм (как по началу наивно думала Канна), не стал её домашним репетитором, вместо этого, нагрузив старушку ещё и этими уроками грамматики. Сам же парень из раза в раз где-то бродил, а признаваться, где именно, не желал.

Клайм на тот момент, загорелся лишь только одной идеей — найти целителя. И он находил, находил известных в широких и узки кругах лекарей и шаманов, выходя на них как со светлой стороны улицы, так и с темных подворотен. Однако они, только и делали, что тратили деньги и время. И если первое всегда можно накопить, то вот второе может стать проблемой. Ко второму году, Клайм и вовсе влез в неподъёмные долги, а от родной сестры так сильно отдалился, что та и знать не знала о всех его поступках.

Может и не знала, но очень хорошо чувствовала.

Подобные перемены в жизни, не слабо подкосили и без того ослабленный организм ещё больше. Во все более изолированном мире жила Канна, все чаще, это ощущение изгоя ставило её перед очевидными словами.

«Ты просто обуза.» Немощная и беззащитная, как новорождённый младенец, Канна получила непоправимые моральные травмы.

Клайм же, бесцельно бродящей псиной, где бы быстро поднабрать деньжат, брался за многие задания, которые обычно ему бы претили. Иногда даже в обход гильдии, что брала свой процент от сделок. Да вот, так как-то одним днём получилось, что в лесу парнишка и наткнулся на первых представителей детей ночи. Как иронично тогда в кармане мнулся его заказ: «Расследование о пропаже овец с пастбища».