Ответ все знали. Поглядывая на сверкающие глаза принца, который, как только узнал о неизлечимости отца, от счастья и радости пол топтал ногами, становило как-то грустно.

— Ты же лучший из лучших, великий целитель Панацея, — игра на публику обговаривалась до. Правда она не репетировалась из-за чего правое веко величайшего мага все-таки дернулось.

— Я понимаю, — сложив руки на груди, мужчина продолжил. — Однако все что я смогу сделать, это безболезненно закончить его мучения.

— Ах! — пунктик принцу в графе актерского мастерства стоит поставить. Так натурально отыгрывать грусть, когда на душе радость, это надо уметь. — Неужели мой отец страшно страдает?

— Все так и есть.

— К его же благу, — пауза для вдоха подобрали неудачно, или же намеренно злорадно. — Нам нужно прекратить эти стенания благородной души. Пойдем со мной Панацея, я немедленно вынесу этот вопрос на слушания, ты будешь моим прямым доказательством!

Подошёл бы любой из целителей, тем не менее, имитация лечения требовала реальных умений. Дариус не просто так всю эту неделю проверял Нилрема. Он звал его для помощи разным людям. Кого полечить, кому исправить привкус, осанку и другое. Не все министры за принца Грабелла. Будь это так и за закрытыми дверьми уже решились все вопросы. Несомненно, за принцем стоит сила, с которой Ариэль и Халфус по отдельности не совладают. Но вместе, их влияния все ещё достаточно, а настроения в дворце не такие поникшие.

Были. До прихода известного целителя Панацеи и объявлении, что он вошёл во фракцию первого принца.

Лёд тронулся и без родственного кровопролития.

Слушания провелись тем же вечером, куда пригласили всевозможных глав семей и родов. У пустующего трона выступал принц с заготовленной речью. Акцентируя внимания на главном — отсутствии у столь большого и крепкого королевства царя, внешние враги могут сплотиться. Откуда-то вынырнула информация о новом, куда более жестоком правителе Милиса.

Когда объективные причины для досрочного коронования исчерпали себя, пошёл бред о любви и сострадании. Не быть принцу поэтом, говорил он не так уж и складно, впрочем, сказителем ему будет в самый раз, вызывать у зрителей слезы он умел на раз-два.

Во второй половине и вышел Грейрат, чьи слова о неизлечимой болезни и тяжких муках становились столпами идеи скорейшего мирного убиения. Как бы эта ситуация не мозолила Нилрему глаз, но то, что его слово, слово Панацеи оказалось вне сомнений, потешило эго. В кои-то веке его признают лучшим из лучших.

В конце концов, поглаживая седые бороды и вторые подбородки, пред господами остался вопрос. Куда проголосовать.

Как только об этом зашла пламенная речь, фракция первого принца, медленно начинала поднимать руки.

К сожалению Джеймс Бореас Грейрат отсутствовал (по веским причинам — восстановление региона Фитоа не обходится без его участия), вместо него пришло доверенное лицо (подставной человек от Грабелла). Только после его голоса «За», начали подтягиваться некоторые должники дому Бореас. Самую малую долю поднявших руки составляли реально сострадающие люди. Некоторые знатные дамы и старцы позволили себе слезу на речи принца и из природной наивности поднимали ладонь.

Остановились на половине. Ровно восемнадцать из тридцати шести знатных и влиятельных разумных. Дом Нотосов, к большой скорби, не посвящён в планы Грейрата, поскольку все торопились. Нилрем не находил и минуты свободного времени, а доверять это перебежку принцессы двум особо шебутным дамам не решался. Великому магу казалось, все пройдет и без них в высшей степени идеально. Тем более, подай Нотус свою руку и Грабелл мог бы застыть (как физически, так и политически) в анализе их следующих действий. Так что, хоть и постфактум, но Нилрем убедил себя в том, что неосведомленность главного сподвижника Ариэль — Нотус только сыграет ему на руку.

Впрочем, из этого выходила проблема. Голосов было поровну.

Дабы сгладить сей крупный курьёз, по глазам стало видно, принц ожидал превосходства в голосах, Грабелл, плеснув в ладони, решил вновь выйти на публику главных держателей королевства и снова провести свою задушевную просьбу сжалится над честью благородного короля и позволить ему уйти, не ощущая смертельных страданий.

«И при чем здесь честь?» Останься Нилрем один, и уже бы плевался на каждое слово неблагодарного ублюдка, столь низко поступившего с родным отцом. Тема семьи у Грейрата была слегка ниже собственной жизни, что возвышало ее средь остальных.

Рядом ошивался Дариус, потирая потными ладонями свой потный лоб уже промокшим платком. Нервно наматывая круги, он иногда останавливался, прислушиваясь к залу, то вновь зарываясь в нервы, уходил в себя. Возможно, так сказывалась трещина в плане, или же он так нервничал из-за отсутствия девочек?

— Так дело не пойдёт, — вытянув шею, Дариус выглянул в зал, где отдал еле заметный кивок. Быстро вернувшись обратно, он суматошно затараторил: — Нилрем, послушай, ситуация не самая лучшая, я подал знак хорошему знакомому, он приведет в действие мой запасной план, если все получится, последнее слово отдадут тебе.

— Я понял, — не моргнув и глазом согласился Грейрат. — Сделаю все в лучшем виде.

— Вот как, — широко заулыбался министр. — Хорошо… Очень хорошо, я всегда знал, что на тебя можно положиться.

В то же время, Грабелл закончил, вновь почтенно поклонившись гостям и шагнул в тень к Нилрему и Дариусу.

— Этого может не хватить, — тут же сам себе признался принц, сжимая кулаки.

— Мой принц, — похлопав юношу по спине, первый министр старался выглядеть спокойно. — Я уже предпринял кое-какие меры. Если все удастся, корона будет у вас на голове.

— Я очень на это надеюсь.

Все что им оставалось, это наблюдать. Лишенные светоча правды, две условные силы переговаривались между собой в мягкой форме (знать, как никак) пытаясь перетянуть на себя одеяло. Ответ, удовлетворивший большинство пришелся внезапно, как гром среди ясного неба. Шепот спустили с уст в уши в тот самый, достойный момент первого напряжения. Была ли то удача, или холодный расчет, одно было ясно наверняка. Зарождающийся балаган смели превентивно, предложив высказаться последнему, но не менее важному человеку.

Все верили словам Панацеи, так почему бы ему не сказать свое слово.

— И то верно, — хмыкнул бородатый мужчина из знатного рода. — Пускай, пускай свое слово добавит целитель Панацея!

Быстро подсуетившись, Дариус тут же предложил провести новое голосование на эту тему. Его, к удивлению, провели быстрее всего. Где-то семьдесят процентов поддержали идею, и тридцать было против вмешательства чужеродного элемента.

Собственно, настало время Грейрату показать свое ораторское мастерство в деле. И этот огромный зал, наполненный разномастной знатью, в эту секунду слушал только его. Только голос Нилрема проникал в их открытые уши, только его воля, только он.

Чудесный момент пришлось огорчать словами печали. Панацея поведал не только о том, как сложно дышать, двигаться и жить в подобном королю состоянии, он откровенничал в том, о чем не говорил никому. Грейрат застал это редкое мгновение, когда король открыл глаза и он… — «Вы не поверите» — с выдохом произнес великий маг — «Не узнал сына, приняв меня за него, а после, король вкрадчивым, полным боли и хрипа голосом вопросил: «Как меня зовут?!» Арчибальд Астрея Асура не только страдает физически, он умирает внутри. Если вас, дорогие дворяне, интересует мнение сего целителя, то мои слова будут такими. Душу нужно отдать и не тянуть её к жизни, поскольку она просто рвётся на части!»

Это была манифестация всего лицемерия, которое только мог представить Грейрат! Будучи тем ещё мертвецом, рассказывать о важности принятия неизбежной смерти…

На такое выступление не постеснялись пустить в ход хлопки. В них, что, разумеется, не было радости, но и великой печалью они не обладали. Только хмурая правда, с пониманием того, что однажды, каждого знатного мужа и деву, может ждать подобная участь. Как бы они, в таком скорбном моменте, решили? Средь многих витает страх смерти, но перед ним, всегда постает ещё более страшная боль. Агония перед абсолютным забвением.