— А вот и ты, — на этот голос можно реагировать по разному. Мари, барышня которую столь беспардонно бросили месяц назад, (толком даже не простившись) а сегодня и вовсе проигнорировали.
— И я рад тебя видеть, моя дорогая Мари, — Нилрем не сомневался в гневе своей жгучей бестии, потому когда она поднялась с кресле, и широким шагом
продефилировала к нему, совсем не удивился хлесткому замаху на пощёчину вместо долгожданных объятий или поцелуя. Шлепка, тем не менее не произошло. И дело вовсе не в сдержанности одной юной леди, дело в реакции одного не совсем юного парня.
— Я не позволял тебе распускать руки, — Нилрем с лёгкостью перехватил летящую к нему руку.
— Что ещё ты мне не позволял? — усмехнулась Мари, да только злая это была улыбочка, потому как в ход пошла вторая рука. Более быстро, более сильно, однако так же в молоко.
— Тебе не надоело? — Грейрат пытался держать ровное лицо при том, что на него так и соскальзывала лёгкая ухмылка. — Неужели ты не рада меня видеть?
— Ну почему же, — совсем искренне удивилась Мари, тряхнув мордочкой. — Очень даже рада, была, до того момента, пока ты меня не оставил… даже не перекинулся парой слов…
— Того требовала ситуация, милая моя, неужели ты расшифровала мой взгляд как-нибудь иначе, кроме «не сейчас»?
— Да если не сейчас, то когда?! — Мари сердито воззвала к ответу.
— Хоть прямо здесь и сейчас.
Во имя избежания всех тех излишков сквернословия, что на уме у гневной женщины плелись, Грейрат, в попытке исправленья, приблизился к той тёмной скверне, что завелась у неё на языке. Заразы не боялся Нилрем, ведь Панацеей его кличут люди, что значит, лекарь он надёжный и всяк больного может в десна целовать. Не оценила дама той мгновенной перемены настроения. Ей попросту пытались голову вскружить. Однако, как бы не мотала головой подружка, а получалось так себе, не отвести зачарованного взгляда от синевато-райского окраса глаз Грейрата. Ну не могла она отделиться от своих чувств, особенно когда те крепко накрепко слились с чужими. Мари не в силах укрываться от подобных чар, и это не сильно уязвляло. Продлился поцелуй от негативного настроения не дольше трех полуночных минут.
Разъединились рты, роскошный ропот радовал ребят.
Засеменил ли гнев от мыслей Алой Ведьмы? Никак. Он все засел, пуская на Грейрата лучи «добра и позитива». Однако, был итог от продолжительности ласки, и гнев сменил себя из яростной натуры, на тело мелкого ленивца. К нему на помощь поспешил другой — обидчивый хомяк. Мари так и не услышала заветное «Прости», которое легко произнести. Известие, «Прости», если припомнить всю историю знакомства и выстроить его в книжонку, Грейрат не говорил ни разу (по крайней мере это случалось столь исчезающе редко, что и не вспомнить). И что же ей после всего этого чувствовать? Как быть? Такая двойственность на сердце просто жуть как разрывала. Мари все супилась, губу кусала, дула щёки, да только Нилрем не изменится никак. Он с каждым разом все упрямее и нахальнее, совершенно не понимает её чувств. И это раздражение соперничало с радостью — Нилрем здесь, вот прямо тут, здоровый, целый и её. Мари не видела его уже как тысячи лет (субъективно)! Она и позабыла прошлое несчастье, не вспоминала бы о той пережитой мелочной преграде, однако все сегодня повторилось. Он вновь ступал по-своему, а она дура, и знать не знает как здесь поступить.
Грейрат мыслил в одной плоскости, и не считал столь мелочные воспоминания достойными запоминания, а Мари жила в совершенно другой, где эта деталь, сломала все печати, разразила врата в ад! Их непонимание друг друга вошло в острую фазу конфликта, дошла к рукоприкладству от одной из сторон, но все обошлось малой кровью. На благо или нет, однако этот эпизод был вновь проглочен их совместной страстью, которой ещё только предстояло разгореться.
По большей части, в тот период охлаждения, когда Мари с горячем сердцем и румяными щеками, уткнувшись в подушку лицом, стихала в злобе и стыде, Грейрат ей рассказал о самом важном. Рассказ случился полным, без неуместных, смазанных моментов. Здесь место получил и Рутра и Ланс Е’Лот, а так же все его последние слова.
Без недомолвок, история приобретала мрачные ноты неопределенности. Подобно тому, как над шеей смертника взметнулись острая, каленая сталь. Вот-вот палач её опустит.
— И что мы будем делать? — Мари и знать не знала, как здесь разобраться. Её сковало то незнание, которое Грейрат разрушит собственным нахальством.
— Есть у меня идея, как можно встретить армию, — Нилрем лукаво отводил глаза, что сильно не понравилось Мари.
— Но? — она предположила скрытые подтексты, и как оказалось, не зазря.
— Идея тебе не понравится.
И все, говорить о чем-то ещё Нилрем отказывался как бы его не пытались тормошить. Выбить правду всегда сложно, а уж из великого мага и вовсе — невозможно. Вместо четкого ответа, Грейрат прибегнул к тем хитростям, которые известны всем мужчинам. Женщины — что дети малые, им только покажи сверкающую безделушку, и те забудут все на свете. Мари, естественно, не слишком радушно принимала новую неизвестную в виде плана Нилрема, однако сошлась на том, что он по крайней мере есть.
«Да и с чего он так решил, что мне он не понравится? Я девушка не простая, у меня немало собственных секретов, а вдруг тот план мне очень даже к сердцу?» Ой храбрилась барышня, храбрилась как могла.
Радужный камень, который на обозрение достал Панацея, так и остался полумертвым грузом, который не нашёл своего особого применения. Возможно, это и вовсе часть чего-то большего, а камень выступал как батарейка или ретранслятор. Так или иначе, но он остался не у дел. И тем не менее, Мари не видела на лице Нилрема великой грусти или печали. Грейрат пояснил свой ровный тон уникальной встречей, уже после турнира. С новым знакомым и не только, мужчина пообещал познакомить барышню на днях.
Сторона великого мага закончила собственный рассказ там, где начала свое говорить Мари.
Их посиделки затянулись до глубокой ночи, а накал эмоций поутих и принял более стабильное положение. Как только от Мари послушался зевок другой, так сразу же, Грейрат потянул девушку к окну. И нет не для того, чтобы её оттуда выбросить, она пришла по крышам, ведь девочкам запрещено проникать в комнаты мальчишеского общежития так же строго, как и наоборот. Впрочем, сегодня столь людный день, что вся прислуга и персонал академии обхаживает двор, что значило — Мари не обязательно было выходить так же, как она залезала, выйти через дверь являлось опцией рабочей. Однако, рассказать об этом наблюдении, Грейрату попросту не удалось.
По своему хотению, по собственному повелению, перед отправкой в сон, Грейрат решил оставить всякую заботу и попросту пройтись по улицам. Сегодня там, на узеньких карнизах преподавали мастер класс по пьянке, а за распахнутыми окнами собирались музыканты. Фальшивили все и каждый, но только так, во всей это несуразной фальши рождалось нечто более прекрасное.
— Дошла, — Нилрем спокойно перевел взгляд со спины Мари на более привычные городские улицы. Великий маг слукавил сам себе, когда обязался просто прогуляться. Его потянуло всё-таки проверить. Беспокойство полностью прошло как только барышня укрылась за дверьми.
Теперь Грейрат и вправду предоставлен сам себе и был волен изъявлять шаги куда угодно. Он мог подсесть к интеллигентам в местный ресторан, или пойти напиться в знаменитую таверну, где завсегдатай пьяным приключенцам байки травит. То тут, то там, Нилрем замечал знакомые ему лица. Допоздна заседал Заноба (при том, что Джинджер — его телохранитель, уже икала и клевала носом) в компании мрачного мальчишки. Панацея невзначай прилип к их разговору, да так тихо, незаметно и главное не характерно, что Заноба Широн заметил нового соседа сильно позже начатого рассказа о полноразмерном постаменте.
Заметив же вторженца, Нилрем имел честь лицезреть их шоковое состояние. Забавности для мага не кончались, ведь Джинджер в собственном сонном полубреде спешила отклонить не озвученное предложение Грейрата. Но то все шутки и смех, Нилрем приземлился к ним не только лишь забавы ради. Его интересовал вопрос, а что же тут творилось, пока он пропадал на небесном континенте. Под громкий и внезапно начавшийся плач пробудившегося ребёнка, о ситуации украдкой поведал принц Заноба. В отличии от двух своих товарищей, он был единственным кого алкоголь брал меньше всех.
