Мари, как ни странно, совершала большие успехи, как в естественных науках, так и в магических начинаниях. Девочка наконец вышла на уровень продвинутых заклинаний — приличный уровень успешного взрослого мага. Её стезей, по дивному стечению обстоятельств оказался огонь. Когда как её талант начали замечать остальные, а мелкие аристократы решались кинуть на безхожую деву взгляд, получали они тумаков на порядок больше остальных. А морозные, пробирающие до самой сути человека, надменные рубины вместо глаз, создали вокруг девочки неприступную крепость, которая таяла, стоило в её поле зрения попасть объекту воздыханий, который больше не скупился на похвалу и лесть.

Словно утопающая, которая пыталась сделать побольше вдохов, Мари жаждала его похвалы во всём. И если ранее Нилрем видел в этом исключительно надоедливо-детский характер, то сейчас, с развитием её и его тела, все чаще мысли Нилрема двигались в очень естественном для парня его возраста направлении.

Мари словно чувствовала это своим шестым чувством. Некие назовут это женской интуицией, однако с каждым новым днём, ей становилось все хуже и хуже. Она отчего то понимала те вещи, которые не должна понимать, ведь её взор до самого горизонта застилали розовые очочки с милыми сердечками. Опасения, которых не должно было быть, подтвердились в день, когда на землю упали первые признаки зимы.

Как это часто и бывает, после школы, в сопровождении из «маленькой занозы» и её матери, Мари прибывала в поместье, отдавала учебные принадлежности одной из горничных (в отличие от Аиши, она не услужила себя желанием запоминать имена слуг). Лёгкая шубка с белым меховым воротником и изящным поясом отправлялись на вешалку. В конце концов, упирая руки в бока, алые глаза оглядывали прихожую, весь необъятный зал на наличие совсем не подходящих этому месту пятен. Для хвостиков девочки было всенепременно важно видеть чистоту в доме. Она ей нравилась, пускай сама Мари редко, когда закатывала рукава для подобных экзекуций с тряпкой.

Серьёзное и хмурое лицо разгладилось, а сама девочка на пару с Аишей, сперва прошлись к кухне, где их ждал не то обед, не то завтрак, после чего, при обычных обстоятельствах день пролетал очень быстро и по-разному. Бывает, затянет Мари магия, до полного осушения всех сил, бывает зачитается журналами для юных и не только дам. Иной раз книгу какую прочитает (не только ж ей учебники читать, но и романы и детективы, литературу в общем).

Случалось, всякое, и всякое прощалось. Конкретно этот день, отличался сразу несколькими тревожными звоночками. Во-первых, именно сегодня директор Арс устроил ей, одиннадцатое, по очередности заклинание «полоскание мозгов». Подобно стиральной машинке, умудренный опытом воспитание старик, пытался казаться ей добрейшим дедушкой, при разговоре с которым даже на коленки садиться можно (после первой же подобной пробы увеличить доверие, директор Арс едва не выругался в лицо смущённой девочки, впрочем, «девочка» она уже условно и свой вес имела знатный, по мнению директора, естественно. Больше на больные колени, директору Арсу никто не садился, а скупые мужские мечты усадить себе на колени секретаршу, утекли как тот снег в начале весны).

Чем конкретно занимался директор? На первый взгляд всем и особо ничем. Часто дедушка выступал в качестве обычного слушателя, иногда советы раздавал. Однако и Мари не была дурочкой, и понимала, что от неё хотел директор. Их незримая игра в шахматы проходила медленно, и так же медленно Мари тратила зазря свои фигуры.

Сводилось все к тому, о чем каждому известно. Зависимость до добра не доведёт.

«Нилрем рано или поздно уйдет от тебя, и что ты будешь делать?» Директор умел жонглировать словами, и эта до боли простая мысль по частям пускала в неокрепшую голову свои корни.

«Он не уйдет, не бросит, не забудет обо мне», защитными словами отнекивалась дева. И так из раза в раз продолжался мозговой штурм где один доказывал свою нелицеприятную правду о том, что кто-то едва не превратился в наркомана, в то время как вторая, как и принято у этой прослойки людей все отрицала, или при получении особо сильных аргументах, сводила их на нет словами: «Вы преувеличиваете».

Первым шагом к решению проблемы было именно что установить проблему, однако, как лечить того, кто считает себя полностью здоровым?

Во-вторых, над небом кружились тучи. Сами по себе они не являлись странностью или ознаменованием чего плохого, просто на взгляд Мари, они казались плохими и неприятными, словно их кто-то нарочно вызвал. Нилрем не любил тучи, и подобное не было секретом.

В-третьих, Нилрема на месте не оказалось. Его беспорядок в комнате не позволил бушующему сердцу выпрыгнуть из груди. Остановилась мысль… а дальше, начались поиски.

Паники никто не поднимал. Да, паника поднималась в юной деве, но переносить подобный несущественный «пустяк», который её изгрызал, на окружающих, не позволяло собственное достоинство. У Мари была честь, а ещё у неё были глаза, и ей хватало беспокойного лица Аиши, чтобы понять — не она одна беспокоится.

Уже как два месяца прошло, с того дня, как случилась точка невозврата, уже как месяц прошел, когда появилась маленькая, невинная и в некотором смысле детская надежда. Появился маршрут, появились деньги, появились возможности. Однако до сих пор, не появлялось людей.

Глаза, как те бусины, в коробке которую трясли непослушные дети, метались во все стороны за поиском истинный, за поиском незримого следа, уникального аромата или звука его голоса. С подбородка уже стекал пот, дыхание сперлось и в лёгких неприятно грело.

С Аишей, Мари рассталась на одном из перекрёстков, даже не замечая, как та проговорила: «Лучше разделиться».

Беспокойство, будь оно человеком, сейчас бы скончалось от сердечного приступа, до того громко стучало одинокое, ищущее свою пару сердечко. К вискам неприятно подступала кровь, а глаза сузились, выглядывая в окно.

И он там был.

Стоял, ошпаренный ветром и первым морозным снегом. Ему доводилось созерцать лес на опушке, и держать в руке художественную кисть. Самые первые снежинки в Милисионе выпали на удивление мелкими. Размером с пыль, они совершенно не впечатляли, однако Мари была рада ведь сквозь такой мелкий снегопад, она видела его. Нилрема.

— Э-гэ-гэй! — из окна второго этажа выкрикнула Мари, привлекая внимание не только небесного взора, но и облизавшегося зимнего ветра, для которого открыли окно.

Нилрем сразу узнал источник беспокойной радости. Ей даровался кивок да мелкая улыбка, а после, маг вернулся к своему занятию — письму картины. Так говорят «великие», ведь они не рисуют холсты, не ляпают на него краски и не растирают непонятные грифели. Они именно что пишут на «белом мире», историю, которую видят глазами, реже — ту, что видят сердцем и умом.

Грейрат закрыл глаза, а в общем-то, на его холсте не было ничего. Там пусто. Кто-то может сказать, что пусто не бывает, и там было белоснежно. Что ж, он в своей правоте мог бы и отправиться к праотцам, смей потревожить сейчас Нилрема. Ему желалось отрешиться от всего мирского, сосредоточиться на главном.

И оттого болезненно было парню слышать, как Мари на землю приземлилась, по дороге нанося простые руны ветра, которые притормозили её падение.