«Это атараксия», — сказал он, используя правильный термин. «До твоей следующей жизни».

Как будто он знал.

«Нет», — ответил я.

Он все равно выстрелил в меня, и маниакальная улыбка, похожая на квадратную гримасу его Монарха, расцвела на его бесцветном лице.

«Абба! Ты жив!»

Я был жив?

Или это был ад? Может быть, вся жизнь — это ад, если ад — это то место, куда она нас приводит. Вся дорога в рай — это рай, заметил один древний мудрец. Разве не так же обстоит дело и наоборот?

Я рассмеялся, напугав свою бедную, обреченную дочь. Это был не радостный звук.

«Я, дочь моя?» — спросил я и посмотрел на нее. «Так ли это? Живы ли мы?»

Мы оба умирали столько раз.

Кассандра моргнула, глядя на меня.

«Мы живы, если время остановилось?»

Время перестало течь, перестало течь вообще. Вы слышали, что время замедляется около огромных фонарей, называемых солнцами, и что в тех темных местах, где нет света, время останавливается совсем. Это так. Но есть и другие места, читатель, места, где время не останавливается, а бесцельно блуждает, кружась в этих высших пространствах, как капля краски в масле. Места, где время сворачивается в клубок.

«Мы уже делали все это раньше», — сказал я. «Разве ты не помнишь?»

«О чем ты говоришь?»

Я оглянулся на нее, ошарашенно моргнув за маской. Разве они не пробовали нечто подобное раньше? На Дану? «Это сон», — сказал я, как и Лориану. «Но это не мой сон».

«Я не понимаю...»

Они хотели, чтобы я страдал, хотели, чтобы я остановился.

Хотели моего отчаяния.

Я посмотрел на нее, жалея, что не могу видеть ее лицо, не могу перестать видеть ее смерть, этот кровавый ореол... «Вы хотите, чтобы я покончил с собой», — произнес я, и Дхаран-Тун забился в конвульсиях у меня под ногами, угрожая падением, которое на самом деле никогда не наступит. «Если я покончу с собой, то умру в отчаянии и не вернусь». Тогда я повернулся спиной, поднимаясь по трапу.

Кассандра поспешила за мной, но прежде чем успела меня догнать, я скомандовал: «Поднять трап».

«Абба!» Она опоздала. Я смотрел, как исчезает залитая солнцем ночь и снег, слышал крик моей дочери. «Подожди!»

«Ты это не ты», — произнес я и закрыл глаза.

«Абба, пожалуйста!»

Я просто стоял в воздушном шлюзе, ждал, прислушиваясь к звукам ее отчаянных попыток войти, к ее крикам. Это не реально, повторял я себе снова и снова. Это не реально. Это не реально.

Стук прекратился, и все огни разом погасли, так что мне показалось, будто я вернулся в воды за пределами времени, в эту бесформенную пустоту — если бы не палуба под моими ногами.

Внутренняя дверь открылась, и свет звезд проник внутрь. Ветер подул извне, и, положив руку на рукоять меча, я вышел в лунную ночь. Звезды выглядели странно. Я не знал луну, бледную и серебристую, размером с ноготь большого пальца. Кипарисы поднимались по обе стороны, образуя аллею, проход между деревьями.

Дверь за мной закрылась, и, обернувшись, я увидел не люк своего шаттла, а деревянные ворота, выкрашенные в зеленый цвет. Под деревьями было темно и тесно, как в пещере, но впереди виднелся слабый свет. Я двинулся к нему, прислушиваясь к ветру, стрекотанию насекомых и птиц. Было так тихо...

Я дошел до конца аллеи, и то, что я увидел, заставило мою кровь застыть в жилах.

Прямо перед мной, за холмами и рекой, черной от звездного света, возвышалась величественная белая пирамида.

Я точно понял, где нахожусь, и в шоке и изумлении посмотрел на серебристую луну.

Затем послышался крик. Слева от меня в аллее был проход, и, повернувшись, я увидел сад с низкой живой изгородью и пальмами. Над ним возвышался храм или замок, над которым доминировала тонкая круглая башня из обработанного камня. Женщина, рыжеволосая и обнаженная, как сама Ушара, пошатываясь, вышла на тропинку и упала. На ее лице были слезы, синяки и ужас, очевидный как день.

Она посмотрела на меня, и сначала я подумал, что она боится меня. Но она меня не видела. Ее взгляд пронзал меня насквозь, она отчаянно искала спасения, как будто тени деревьев могли спасти ее.

«Селена!» — крикнул я, бросаясь вперед.

Она меня не услышала.

И в этот момент другой звук разорвал ночь. Звук аплодисментов. Затем появился мужчина, сам обнаженный, если не считать маски из чеканного золота, и, увидев принцессу на четвереньках, бросился вперед, перепрыгнув через низкую изгородь. Я вытащил свой клинок, двинулся вперед, чтобы убить этого гнусного человека, и в этот момент увидел других мужчин — и женщин — в масках и мантиях, которые с удовольствием наблюдали за происходящим.

«Это не реально, — подумал я, — это не реально».

Мой клинок прошел насквозь, не причинив вреда нападавшему на Селену, и ее крики разорвали теплую ночь Земли.

Ti noan trian.

Так будет.

Ti noan faphen.

Так должно быть.

Ее голос — ни мужской, ни женский, а и тот, и другой одновременно — наполнил мои уши. Откуда-то издалека, словно с какого-то далекого римского холма, я услышал звон колоколов. Я обернулся, почти ожидая увидеть Ушару, стоящую там, с лицом, обезображенным этой злобной, невозможной улыбкой.

Вместо этого я увидел непристойную черную скульптуру и трон «Демиурга». Сирота сидел на нем, с дымящейся дырой в своей черноволосой голове. Беловолосое лицо тяжело дышало, грудь поднималась и опускалась. Наши глаза встретились, и оно прошептало: «Ты... предал меня».

Затем оно задрожало и умерло.

Ошеломленный, я обернулся и, выглянув в окно, увидел, как бесчисленные башни бушприта разлетелись вдребезги, а корабли Капеллы — белые пирамиды — приближались все ближе. Я услышал шаги на палубе позади, топот бесчисленных сапог, и, наполовину ожидая увидеть лорда Таркуина, Йода или кого-то из их сородичей, повернулся и увидел Вильгельма, лежащего в своей постели, и наблюдал, как доктор Врабель натягивает белый саван на его изуродованное лицо.

И Александр взошел на трон и отказался от золотого лаврового венка в пользу алого немеса, который Патриарх Земли возложил на его чело.

«Хватит!» — произнес я, потянувшись за телеграфом на поясе. «Хватит этой лжи!»

Я не убивал ее. Это было частью лжи.

Это не реально.

Но что-то было реально. Где-то. За пределами видений, за пределами кошмара.

Я закрыл глаза, но видения не прекращались.

Человек убивал человека, армии обращались друг против друга. Марсиане сражались с простыми легионерами, черные корабли сражались с черными кораблями. Люди поднимали раскрашенные знамена с изображением моей красной звезды. «За императора!» — кричали они. «За Бога и императора!»

И я знал, что их император - это я.

Am ipamis agan ti.

Ты не можешь это остановить.

Am gedom agadan ti.

Ты никогда не сможешь это остановить.

Ga teloch ge nomig.

Даже после смерти.

Хотя я все еще держал глаза закрытыми, я увидел дворец, черный, как сам Дхар-Иагон, темную башню, возвышающуюся над белым городом и серым морем, над которым кружили чайки. Я стоял тогда среди огромного количества людей, был унесен их потоком, по полузабытым улицам к площади, раскинувшейся у подножия этого чудовищного дворца. Там толпилось множество людей — мужчины, женщины и дети, гермафродиты, андрогины и гомункулы, не поддающиеся описанию. Среди них были ирчтани, и по крайней мере один из великанов Садальсууда. Были люди рас, которые я не мог назвать, и существа, стоящие ниже человека. Я заметил бесчисленное множество Умандхов из Эмеша, собравшихся там, с длинными щупальцами, пробующими соленый воздух.

И там были сьельсины, ужасно высокие и серьезные, стоящие бок о бок, плечом к плечу с отпрысками отравленного дерева Земли.

«Пророчествуй!» — кричали все в один голос, на одном языке. «Пророчествуй!»

На лоджии над воротами дворца появились солдаты, державшие императорскую флабеллу. За ними шли монахи в черном и алом, с коронами из капающего воска на головах, сделанными из множества зажженных свечей. И вот она появилась — последней из всех — женщина, бледная и обнаженная, как сама Ушара, ее черные волосы, заплетенные в косу, почти волочились по плиточному полу.