«Твое время закончилось!» — взревел я. «Тебе остается только смерть!»

Она издала пронзительный крик — зловещую музыку, похожую на звон чудовищных колоколов, настолько громкую, что я был уверен, что Лориан услышит ее за световые минуты отсюда. Велика была она в величии и могуществе, отпрыск той расы, что старше времени, ее воля была закодирована рукой и словом самого Абсолюта. Она была его творением, ослепительно сияющей дочерью того, кто превыше всего. Она была свидетельницей Катаклизма, который ознаменовал рождение всего сущего, и видела, как первые звезды загорелись в ночи.

Чем я был по сравнению с существом такого масштаба?

Просто человеком.

Но мы их братья и сестры. Та же воля, которая зажгла ее душу до начала времени, зачала меня, те же дары, которые он уронил из рук, были моими, и я взял их, как взял меч своего отца в тот момент, чтобы выпотрошить сами звезды, крича свой вызов!

«Пришел твой конец!»

Ее ярость обрушилась на меня, как удар молнии, ее воля была подобна звездному железу, и даже лед под моими ногами раскололся, в то время как женщина, преломленная в небе, не шелохнулась, но стояла надо мной, судя.

Этот удар должен был раздавить меня и залить кровью мой костюм, но подо мной сломался всего лишь корабль-мир. Я не съежился, не убежал и не опустил клинок. Как и тогда на полях Дейры, я двигался, скользя боком сквозь время, невредимый.

«Создателю Пустоты» требовалось время для правильной калибровки. Без этой калибровки он не сможет уничтожить все в радиусе воздействия. Ни один кварк, ни один лептон, ни один фотон не ускользнет от его прикосновения, когда он правильно настроен, не оставит ничего — абсолютно ничего — на своем пути. Даже сейчас эта мысль заставляет меня дрожать. Подумать только, как чудом я сам избежал подобной участи.

Я должен был выиграть время, выстоять, выдержать.

Именно поэтому я пришел на Дхаран-Тун, именно поэтому я оставил Кассандру на шаттле.

Я не повторю ошибку, которую совершил на Дану.

На этот раз я одержу победу — и умру.

Ol blansga im.

Позволь мне овладеть тобой.

Ol arpaga im.

Позволь мне взять тебя.

—amizpaga im.

—соединиться с тобой.

«Нет!»

Она бросилась на меня. Каждая ее часть. Каждая грань. Каждый разрозненный образ. Ушара, Ушара и Ушара окружили меня, каждая скользя в воздухе без движения, раскинув белые руки. Адриан, Адриан и Адриан ответили ей, моя воля разбилась на куски во времени. Она вцепилась в меня, как десять тысяч фурий, вырвавшихся из последнего ада, и десять тысяч раз я отвечал ей, проносясь сквозь время, растягивая волю все дальше и дальше — шире и шире — в безграничном настоящем. Если бы какой-нибудь наблюдатель стоял там, на льду, он бы увидел — что бы он увидел? Размытое пятно бесчисленных рук, повернутых лиц, моего меча, сверкающего, прожигающего пустоту, как остаточные изображения какой-то обжигающей вспышки.

Когда машины сражались друг с другом, весь их конфликт произошел в одно мгновение, бесчисленные представители их воображаемой расы были убиты с обеих сторон в тот первый и последний миг войны. Так было и тогда. Сколько раз она, должно быть, убивала меня? Разрывала на части, как сделала с несчастным Музугарой и его соратниками в Пантеоне Вайарту на Сабрате?

Бесконечное количество раз, и это было большее бесконечное количество, чем те, в которых я выжил.

Но я выжил, и она отступила, фигуры парили, кружились, мерцали, как нестабильная голограмма, ее гибкая фигура принимала то одну позу, то другую.

Она снова приблизилась, и ее приход походил на прилив моря, когда прорвана дамба, на потоп, уничтожающий мир. Тем не менее, я ответил ей, подняв меч, символ человеческого неповиновения — не самого неповиновения. Ни один клинок не мог сразить эту дьяволицу, ни одно смертное оружие не могло ранить ее. Ее плоть была воздухом и огнем, а не водой и мокрой глиной.

Но я мог ей противостоять.

Силы, данной мне Абсолютом, было достаточно, чтобы сделать выбор, помешать ей сделать выбор, и поэтому я боролся с ней в уме. Только моя воля помешала ей уничтожить меня.

Я поскользнулся, и рука, твердая как железо, схватила меня за лодыжку, бесцеремонно подняла в воздух и швырнула на снег. Удар мог положить конец моей жизни или заставить мой костюм уплотниться и спасти мое тело от травм. Но я также перенесся сквозь время и по-кошачьи приземлился на ноги.

«Ушара!» — зарычал я.

Она стояла на льду. Ее глаза были полностью черными, без белков. Только радужки горели желтым пламенем. Ее красота превратилась в ужас, а развевающиеся волосы вяло закрывали лицо. В тот момент мне показалось, что я вижу ее насквозь, как в ту ночь в Фанамхаре. Какой бы прекрасной ни была ее форма, каким бы чудесным ни было ее начало, она превратилась в ползучий кошмар.

Я почувствовал ее ненависть ко мне — и ко всему живому — как нечто внешнее, как огонь, поглощающий мир. Я закричал от жара и упал на колени, грудь вздымалась, мышцы напряглись. Она ненавидела, ненавидела с такой яростью, которую я едва мог вынести, ненавистью, способной затмить звезды и вскипятить саму пену космоса. Это жгло! Жгло! Жгло меня! Эта всепоглощающая ненависть, это отвращение ко всему, что было и будет.

Она уничтожила бы меня. Пламя в ней было подобно огню творения, подобно свету самого Создателя Пустоты. Я знал, что она могла убить меня бесконечным количеством способов. Разорвать мою плоть на куски или превратить мои кости в прах. Она могла бы раздавить меня, пронзить молнией или сварить в моей броне.

Но она заколебалась.

Что-то изменилось.

Какое-то качество света. Стеклянный, почти волокнистый блеск. Я замер, увидев сине-белые нити, мерцающие в пустоте между нами, как будто преломленные какой-то средой, которой не должно было быть. Ушара посмотрела на меня, ее понимание пришло — как и мое — слишком поздно. Эти нити лазурного света усилились, соединились, слились в одном месте, на одной цели.

На ней.

Она стояла тогда, может быть, в десяти шагах от меня, ее ноги были всего в нескольких дюймах над снегом. Она протянула руку, и, как рука Дораяики, казалось, та протянулась через пустоту, чтобы схватить меня и раздавить.

Слишком поздно.

Свет творения пролился с небес и пронзил ее, луч убийственного белого света. Это был тот же свет, который я видел в тот момент, когда покинул дворец Дораяики. Свет «Создателя Пустоты».

Сирота сделал свой выстрел. Он, должно быть, переместил машину ближе к Дхаран-Туну, поместил механизм запуска под управление собственного деймона Архонта — иначе как он мог так точно нацелиться на Наблюдателя? Выбрать цель размером с человека на белом фоне того мира?

Ушара закричала, и этот крик потряс творение до основания.

Затем наступила пустота.

Тишина. Тьма. День.

Я был один, стоя на снегу на поверхности Дхаран-Туна. Там, где стояла демоница, не было ничего. Только зияющая бездна, дыра в мире.

Я был один...

Колени подкосились, и лед захрустел под моими ногами.

Она исчезла. Исчезла.

Это было невозможно. Она не могла быть... мертва?

Я долго стоял на коленях в оцепенелой тишине, едва смея дышать. Вероятно, это уловка. Еще один из ее обманов. Но мести не последовало. Никаких знаков или звуков, ни слова, ни удара, ни мгновения внезапного ужаса.

Молния упала с чистого черного неба... и бог умер.

Онемевшие пальцы нащупали коммуникатор, о существовании которого мой мозг забыл. «Цель уничтожена», — выдавил я, чувствуя ужасную сухость во рту. «Сирота! Сирота! Это Марло. Подтверждаю полное уничтожение цели. Сирота, это Марло. Ты слышишь меня?» Пройдет некоторое время, прежде чем великан услышит мои слова, и еще больше времени, прежде чем он сможет ответить, но это не имело значения. Сам акт речи — это простое сообщение, эта обычная вещь — сделал правду этого момента более реальной. Сражение все еще бушевало в темноте над нами, и ни люди, ни Бледные не знали, что оно закончилось.