Ничего... всего на мгновение.

Затем появился свет. Бесчисленные звезды лежали у моих ног, передо мной и над моей головой.

Я стоял без маски в вакууме космоса. Пророк исчез, а вместе с ним и его раб, и необработанный трон. В глубине, взрыв за взрывом, вспыхивал свет, и, обернувшись, я увидел, как мимо медленно проплывают обломки судна. Это был имперский военный корабль, черный клинок без рукояти с золотой каймой. Взрыв какого-то ужасного оружия разнес его вдребезги, так что из его раненого бока вылетело множество осколков.

Мимо меня, совсем рядом, проплыло тело. Это была женщина. Она плыла в перевернутом положении, на ней не было ни костюма, ни шлема, только черная офицерская форма. Ее длинное пальто неподвижно висело в вакууме, словно подвешенное на ветках, а руки походили на сломанные крылья.

Затем она исчезла, проплыв мимо меня, растворилась в ночи.

Она была не одна.

Были и другие. Бесчисленное множество других, каждого из которых несло своим собственным течением, и они падали в эту яркую тьму. Их были тысячи, как рыб, погибших в отравленном приливе.

Видишь, к чему привела тебя твоя преданность, родич?

Ma’a’ek? Ma’a’ek?

Gnae am uran?

Oleu ne

Это ты сделал.

Это был ты.

Am. Crid am.

Ты сделал так, чтобы это произошло.

«Он сделал так, чтобы это произошло». Голос Пророка звучал в моем ухе, за моей спиной. «Ему все равно, сколько из твоего вида умрет...»

…лишь бы его воля была исполнена.

Голос Миуданара затмил даже звезды.

«Он доволен тем, что натравливает своих рабов друг на друга, как на арене», — сказал Дораяика. «Это он называет правосудием».

Нет.

Я закрыл глаза, почувствовал, как тьма отступила, когда я ответил, говоря так, как говорили они: разум соприкасается с разумом.

Когда я открыл глаза, видение исчезло. На его месте был только тронный зал. Пророк. Его рабыня.

«Нет», — повторил я. «Я в это не верю».

«Этот мир...», — произнес Дораяика, его грудь вздымалась при каждом неглубоком вдохе. «Этому миру придет конец и я...»

Мы.

Im.

Seneti inek…

«- мы построим лучший мир без него».

«Ты ошибаешься», — сказал я. Подойдя к трону, я заглянул в разрушенное лицо Пророка. «Ты умираешь».

Там не было ступенек. Не было возвышения. Между мной и Пророком не было границы. Стоя, я был почти такого же роста, как он сидя. Я изучил то, во что он превратился, осмотрел разлагающуюся плоть, кожу, шелушащуюся, как штукатурка... серебристую тьму под ней.

«Это ты умрешь», — возразил Дораяика. «Этот мир... все. Останусь только я. Я присоединюсь к ним, родич. Я... стану богом».

«Нет, — упрямо повторил я, — твой бог убивает тебя».

«Хватит!» — закричал Пророк и протянул черную руку своего бога. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на моем горле, как рука подняла меня с пола. Я ударился о купол с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Пророк не встал с трона, все три его глаза были прикованы ко мне. «Ты должен был понять», — сказал он. «Ты видел это. Знаешь, что такое этот мир. Что он ложен. Что он не должен был быть таким! И все же, ты все еще борешься за него?»

Я был один, беззащитный, запертый в комнате с богом и существом, которое он уничтожил.

«Ты мог бы присоединиться ко мне!» — сказало оно. «Забрать ее себе. Мы могли бы вместе покинуть этот мир, сбежать из этой тюрьмы!» Рука, крепко державшая меня, задрожала, а ее сухожилия — если их можно было так назвать — становились все огромнее, когда она тряслась. «Но ты ничто! Пыль! Глина! Как и все остальные! Чтобы мы могли топтать тебя ногами!» Оно подталкивало меня все выше и выше по стене, пока я не оказался на полпути между полом и вершиной купола.

Затем поднялся Сириани Дораяика, и вместе с ним все его рушащееся величие. Он был высоким — в черной мантии, черных доспехах, увенчанный короной из белой кости и электрума — но его глаза были безумными и светились, как в лихорадке, а из расколотого лица текла кровь. «Разве я не говорил тебе? Что он будет молчать в час твоей нужды?» Пальцы его руки — руки его бога — сжались на моем горле. «Где он? Твой бог? Где Утаннаш, Величайший из Обманщиков?» Оно оскалило клыки. «Он обманул тебя. Он привел тебя сюда умирать, как и весь твой жалкий род. Вот чего он хочет от тебя: твоего повиновения! Твоей жертвы! Твоей слепой веры!»

Я задался вопросом, было ли это правильно — по крайней мере, насчет этого?

Я знал ответ.

Он хотел не меньше, чем дал — а он дал все.

Если мне суждено умереть, пусть будет так. «Астрофаг» все равно будет стрелять. Я закрыл глаза — или думал, что закрыл — мир погрузился в темноту... и последнее, что я увижу в этом разбитом мире, будет их лицо. Лицо Сириани-Миуданара: разбитое, окровавленное, рассыпающееся в прах, с оскаленными зубами, подбородком, мокрым от человеческой крови, глазами, расширенными от лихорадки, ярости и ненависти. К человечеству. К своему роду. Ко всем родам.

И к самому себе.

Тьма.

Тьма.

Тьма.

Но в этой тьме — бледно светился свет, нетронутый.

Я услышал — как будто издалека — крик! Треск! Звук, похожий на удар камня о камень!

Рука, сдавливающая мою горло, исчезла, и я начал падать. Падать в чистом воздухе. Мои колени ударились о камень, и в этот момент я возблагодарил Абсолюта за новую плоть, которую он дал мне, вспомнив старую боль в конечностях. Я упал ничком, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Странно ли сказать, что я не испытывал страха?

Мои руки все еще были связаны, грудь тяжело вздымалась, тело сотрясала дрожь, но дух мой был непоколебим. Перед глазами все плыло, но слабый свет возвращался. Мне почти показалось, что я лежу на полу камеры Уванари, в кубикуле, где я впервые очнулся на Дхаран-Туне.

Дхаран-Тун.

Я был на Дхаран-Туне, перед Принцем Принцев. Королем-Пророком.

Невестой Миуданара. Последним Повелителем всех сьельсинов.

Но трон был пуст.

Куда подевался Пророк?

Меня схватили руки, множество рук из сочлененных костей.

Хушанса! Я запаниковал, вскочил, рыча, и резко повернулся.

Это был хакурани. Существо-раб, покрытое белой и красной шерстью, длинноухое и многорукое. Оно смотрело на меня своими чудовищными фасеточными глазами, каждый из которых был размером с мое лицо.

Ты должен уйти, сказало оно, и я скорее почувствовал эти слова, чем услышал их, как отголосок в своей груди.

Я изумленно смотрела на зверя, все еще хватая ртом воздух. «Как... как?»

Это сейчас не имеет значения! Сам воздух вибрировал вокруг зверя, когда он говорил. Уходи!

Я обвел взглядом комнату и увидел черную массу, скорчившуюся у подножия трона. Она лежала ничком, на ней был черный плащ и тога с синей бахромой. Я увидел спутанные волосы, косы, похожие на тяжелые веревки, обвязанные серебром и украшенные драгоценными камнями. На полу лежали осколки белого камня, как будто мраморный бюст разбился об пол.

Голова Пророка была разбита. Торчащие рога лежали осколками. Череп и верхняя часть головы исчезли.

«Ты...» Я смотрел на раба с изумлением, не находя слов. Это было невозможно. Этого не могло быть. Сириани Дораяика... Король-Пророк, Невеста Миуданара — и его раб — не был, не мог быть...

«... мертв?»

Нет. Воздух завибрировал от нечеловеческого ответа, так что слово, казалось, исходило изнутри меня самого. Уходи! Сейчас же!

«Что?» Я не мог отвести взгляд от разбитой головы Пророка. Там не было крови. Не было мозга. Внутри не было ничего. Совсем ничего.

Ты должен уходить!

Я почувствовал, как когтистые руки существа схватили меня за руку.

Но я был как заворожен, как зачарован. Я не мог отвести взгляд. В слабом свете снаружи я увидел орудие убийства, лежащее на камне рядом с трупом Великого. Это был рог для питья. Этот полосатый фужер из белой кости и серебра. Он был вырезан из сьельсина — в этом я уверен - и украшен изящной резьбой, с выгравированными на нем рунами. Не с округлыми символами сьельсинской каллиграфии, которые они унаследовали от Наблюдателей — которые, в свою очередь, взяли эти буквы у Него, когда он их создал, и для которых они вовсе не были буквами, а древним сканирующим скриптом. Я задумался о его возрасте и предположил, что эта вещь, возможно, привезена с родной планеты сьельсинов, с давно утраченной Се Ваттаю. Часть сокровищницы Элу, давно рассеянной по свету, память о расе, которая существовала до первого из всех королей.