Его лицо было золотой маской под алым капюшоном, и хотя он шатался, хромал при каждом шаге — хотя механизмы в его костюме несли его вес и вес его протеза, хотя правой рукой он опирался на костыль и на Никифора — он стоял.

Музыка затихла, и Его Величество ответил на приветствия и восхваления своих подданных вялым кивком. Он подошел к Кассандре и ко мне. Сколько раз я видел его таким? Сидящим на троне? Несомым солдатами или его андрогинами?

Как уместно было, что в конце — в последний день, который когда-либо увидел этот мир, в закате его Империи — он стоял на своих ногах.

Когда он поравнялся с нами, марсиане, как один, повернулись лицом к нам, образовав две группы людей вокруг этой скалы Империи. Они снова двинулись в кажущейся тишине, придавая всему происходящему сходство со сном. На мгновение наши взгляды встретились, и Император устало кивнул — почти поклонился.

Я ответил на его жест.

Вильгельм споткнулся. Я бросился вперед и вместе с Никифором подхватил его.

Экскувиторы не сделали ничего, чтобы остановить мое продвижение. Я увидел, как Селена смотрит на меня, положив руку на протез, поддерживающий опухшую руку ее отца.

Император уронил трость и положил руку на мою.

«Еще немного», — сказал он. Он не догадался переключить свой коммуникатор на частный канал и вместо этого обратился ко всем присутствующим. «Все почти закончено».

Я опустился на колени и поднял трость, которую уронил Вильгельм Великий — Уильям Хромой, Уильям Лазарь. Его пальцы были похожи на пальцы марионетки, когда он взял у меня костыль. Я ощутил, как сервоприводы в его перчатке взвыли, когда взяли на себя вес.

Шаг за шагом я следовал за ними, а Кассандра шла рядом со мной. Селена и Никифор не давали императору споткнуться, хотя он еще дважды падал, тяжело приземляясь на протез Врабеля, который, по-видимому, был специально разработан, чтобы удержать человека от падения. Нам оставалось пройти недалеко — несколько сотен кубитов от подножия посадочной рампы до ворот крепости, — но для императора это, должно быть, казалось многими парсеками.

Я поймал себя на том, что вспоминаю другой поход, другое испытание, и на мгновение мне показалось, что мертвая скала Кинона огласилась резкими криками: «Король! Король! Король!».

Мое сердце сжалось от жалости к императору.

Но там, где я оступался, где моим испытанием было унижение, он торжествовал, потому что, хотя возраст и болезнь сгибали его, он не сломался, и с каждым шагом он попирал свой позор своими позолоченными каблуками.

Таким образом, он добрался до внешних ворот, и по знаку марсиане, которые уже успели проникнуть внутрь через потайной ход, скрытый дальше к югу вдоль стены кратера, открыли их. Ворота были шириной более двухсот локтей и высотой, возможно, в четверть этой длины. Они медленно поднимались, как гильотина, открывая ночь внутри.

Оказавшись внутри, мы спустились на древнем лифте. При нашем появлении тысячелетние лампы вспыхнули, открывая взору унылые залы из светлого камня и тяжелые металлические двери. Наш проход привел нас под сам кратер, в бухту, где спали призраки великой эпохи имперских открытий.

«Оружие в этом месте предназначалось для войны с варварами, которые заселили миры Центавра», — пояснил Вильгельм. «Оно было создано, чтобы убивать людей». Золотая маска повернулась ко мне, а ее владелец покачивался на месте. «Теперь оно спасет человечество».

Перед нами простиралась пустота, почти такая же обширная, как арсенал на борту «Демиурга», безвоздушная пустота, столь же тихая, сколь и темная. Там были огни, медленно разгорающиеся в случайной последовательности, когда старинная станция, питаемая геотермальными источниками, погруженными глубоко в кору Кинона, с треском возвращалась к жизни. Мы находились под Немек Патера. Крыша над нашими головами была люком, предназначенным для вывода погребенных запасов на поверхность.

Двое андрогинов, сопровождавших Его Величество с императорской яхты, нашли старый консольный табурет, на котором император мог отдохнуть. Он так и сделал, передав свою трость Никифору, конец протеза проскреб по земле, когда он садился.

«Сколько их?» — спросил я.

Ответил Никифор, освободив место, чтобы Врабель и его техники — одетые в стеганые защитные костюмы — могли осмотреть Цезаря, сидящего у поручней с видом на склад оружия.

«Сорок одна тысяча четыреста семьдесят два».

Ближайшая стойка только что осветилась. Стоя у поручня и глядя вниз, я находился почти на одном уровне с основанием боеголовки - черным колпаком на вершине ракеты с белым корпусом высотой более ста локтей.

На корпусе каждой ракеты был нарисован символ, который я видел только в учебниках истории: на нем были изображены Земля и Солнце, частично перекрывающие друг друга, расположенные вертикально, так что Земля была вверху, а солнце - внизу. Черный геральдический орел с распростертыми крыльями стоял на северном полюсе Земли. Рядом с ним буквами, каждая высотой в человеческий рост, колонной по всей длине оружия была сделана надпись на английском языке.

ИМПЕРИЯ ЗЕМЛИ И СОЛНЦА.

«Когда было построено это место?»

«В восьмом тысячелетии», — ответил император. «До того, как Сигмунд II принял Красное Солнце в качестве своего знамени».

Сигмунд II был императором в середине десятого тысячелетия, в течение которого Империя впервые возобновила контакты с народами Лотриады. Его правление определило буферную зону вдоль пояса Расана, помогло нормализовать отношения с джаддианцами и — что наиболее важно — привело к изменению официального названия Империи. Из соображений дружбы с другими народами галактики он удалил Мать-Землю со своих знамен, взяв красное солнце в качестве своего символа, и заново освятил свои владения во имя одного только солнца Земли.

Солланская Империя.

« Восьмое тысячелетие...» Ракеты были почти десятитысячелетней давности.

Кассандра издала удивленный возглас. «Оружие не может до сих пор работать!»

«Ты недооцениваешь имперскую инженерную мысль», — ответил Цезарь.

На норманской границе существовала старая поговорка, которую я впервые услышал из уст космолетчика, списанного на Эмеше. «Норманы могут строить дешево и быстро, но только Империя строит навечно».

Я почти услышал улыбку в голосе Вильгельма, когда он кашлянул под маской и сказал: «Это верно...» Он вытянул шею и сел немного прямее. «Это оружие будет распределено по всей армаде. Мы будем использовать его, чтобы разбить более крупные корабли-миры сьельсинов. Те, чьи запасы топлива слишком велики даже для кинетического оружия». Он хмыкнул, и кончик железного гроба, сковывающего его мутировавшую руку, со звоном ударился о пол.

«Это из-за них мы здесь?» — спросила Кассандра. Без почетных титулов, без соблюдения приличий. «На Гододдине?»

Золотое лицо повернулось и посмотрело на мою дочь.

Стоявшая за его спиной Селена поджала губы и приподняла брови.

«Ты дочь своего отца, не так ли?» — спросил император.

«Больше матери».

Кассандра имела достаточно такта, чтобы опустить голову.

Император посмотрел вниз на освещенные ракеты, которые блестели в своих отсеках, выстроенные в ряды, как колонны гипостильного зала. Марсиане уже приступили к работе, спеша по мосткам и железным лестницам вместе с инспекционной группой.

«Разведка Легиона подтвердила, что сьельсины идут», — сказал он наконец, не глядя на нас. «Они обнаружили следы их варпа на траектории между системой Форума и этим местом».

Я уже знал об этом, догадался по словам Сириани, когда мы встретились в темноте.

«Как долго?» — спросил я.

«Капелла стоила нам времени», — сказал Вильгельм. «Притворяясь, что ничего не произошло...» Он поправил протез здоровой рукой, со стоном пошевелив поврежденным плечом, что заставило Врабеля повернуться. «Чуть больше года, может быть? Их корабли намного быстрее наших, но разница...»

«Им придется перегруппироваться где-то поблизости, — подумал я, — подождать более медленные корабли».