Глаза Никифора, казалось, следили за каждой черточкой моего лица. Вскоре он улыбнулся и жестом указал на дверь. «Возможно, Его Величество лучше сам объяснит это».

Кинон.

Брат Гододдина был так же непохож на Гододдин, как две планеты могут быть непохожими, несмотря на почти одинаковый размер. Сестра Земли, Венера — как я слышал — была такой же сестрой-близнецом: шаром из расплавленной породы и удушливого газа. Но если Венера была огнем, то Кинон - льдом. Если Гододдин был зеленым, то Кинон - бледно-серым. Если Гододдин славился постоянным ветром и солнечным климатом, то Кинон был безвоздушным и холодным. На небе Гододдина не было луны. У Кинона - четыре луны, каждая похожая на другую, как нитка пестрых жемчужин, переплетенных друг с другом.

Без воздуха, рассеивающего дневной свет, я ясно видел «Аврору», когда мы падали, черно-позолоченный клинок, рассекающий небеса. Ее сопровождали другие корабли, их корпуса сияли в свете моего солнца, как фаланга сверкающих копий.

Внизу лежала мертвая земля: пустыня из скал и угрюмого камня. Лицо планеты рассказывало свою историю, историю ударов и далеких времен. Приливные нагрузки, оказываемые ее четырьмя лунами, создали огромные горные хребты, которые не разрушили ни ветер, ни вода, и каждый удар, каждый кратер остался четко запечатленным, как памятник огромной и бездумной механике Вселенной.

«Что?» Я мог видеть ее лицо, не поворачиваясь, знал, что глаза ее прищурены, брови нахмурены.

Я не отрывал взгляда от мира под нами. «Миру не суждено было погибнуть», — сказал я. «Звезды гаснут, потому что Наблюдатели покинули свои посты. Функции, которые они должны были поддерживать, перестают работать. Энергия теряется...» Мы пролетали над горным хребтом, похожим на сломанные зубы бога. «Орбиты разрушаются по той же причине, — пояснил я, — потому что теряется энергия». Я мог видеть только три спутника планеты высоко над нами. «Были бы вообще метеоритные удары, если бы не Наблюдатели?»

Она ничего мне не ответила, и на мгновение я почувствовал себя дураком.

«Собиралась сказать..., — осмелилась Кассандра, — что я считаю это прекрасным».

«Это так», — согласился я. «Ужасно. И прекрасно».

«Экипаж, приготовиться к посадке», — раздался голос командира экипажа, марсианина по имени Ганнон.

Оглянувшись, я оглядел людей на мостике, каждый из которых был погружен в свою работу. Все марсиане были мужчинами, все в шрамах, все с бритыми головами и лицами, высеченными из одного и того же мрамора тупыми инструментами. Они выглядели странно, подумал я, в своих украшенных драгоценными камнями и эмалью нарядах, как обезьяны, играющие в лордов.

Отвернувшись от окна, я прошел между консолями, приблизившись к Ганнону, который стоял у голограммы, изображающей поверхность внизу в лазерном свете. «Сколько времени?» — спросил я.

Ганнон на мгновение посмотрел на меня. «Двадцать минут», — ответил он.

Немек Патера — кратер, наша цель — появился на голограмме передо мной. Это был ни самый большой, ни самый глубокий кратер на планете. Место было выбрано из-за его стабильности. Оно находилось как можно дальше от многочисленных разломов планеты и было настолько защищено от приливных сил четырех лун, как и любое другое место на Киноне. Строители выбрали это место из-за его постоянства.

Его постоянства и его неизвестности.

На Киноне не было ничего, кроме нескольких заброшенных горнодобывающих аванпостов, когда-то многообещающие запасы лития на планете давно иссякли.

«Абба!» Кассандра помахала рукой. «Иди посмотри!»

Я отошел от голограммы и вернулся к окну.

Мы начали спуск в кратер. Я почувствовал, как дрожат репульсоры яхты, увидел, как приближается поверхность, как поднимаются над нами стены кратера. Диаметр Немек Патера не мог превышать двадцати миль, но место было глубоким, шесть миль в самой глубокой точке.

Наконец-то я увидел это: крепостные стены из белого камня. Я попытался представить себе конструкцию: огромные блоки углеродного бетона, опущенные на место судами, более огромными, чем то, на котором мы летели, команды людей на земле, похожие на насекомых, выполняющих свою работу. Десятилетия, которые, должно быть, ушли на то, чтобы взорвать, пробурить и выдолбить стену и дно пропасти, чтобы освободить место для скрытой крепости.

«Это похоже на Воргоссос», — сказала Кассандра.

Действительно, это было так. Воргоссос — форт Гриссом — был для Американского Доминиона тем же, чем это место было для Империи: оплотом, убежищем, пристанищем и оружием последней надежды.

Местом для Армагеддона.

Тишина.

Темнота.

День.

Кинон едва поворачивался вокруг своей оси, совершая один оборот каждые девятьсот семнадцать стандартных дней, так что солнце поднималось и садилось там более года. Тогда я этого не знал, но это был последний день, который когда-либо увидел этот мертвый мир. Его солнце взорвалось огнем, прежде чем зашло.

Марсиане опередили нас, выстроившись шеренгами на посадочной площадке. Над нами и перед нами возвышался величественный облик имперской крепости, ее башни, похожие на пилястры, примыкали к самой стене Немек Патера.

«Не совсем скрыто, да?» — фыркнула Кассандра по частной связи.

«Тише», — улыбнулся я.

Во время спуска Ганнон объяснил мне, что бетон был смешан с минералами, взятыми из почвы Кинона, тщательно сбалансированными в соответствии с альбедо местной породы, чтобы лучше скрыть конструкцию от датчиков дальнего действия. Это было прекрасно видно человеческому глазу, но машины, на которые эти глаза полагались, могли никогда не найти крепость.

В моих ушах зазвучал перезвон, передаваемый по общему каналу, за которым последовали первые знакомые ноты имперского гимна. Марсиане выпрямились, сначала повернув свои коринфские шлемы, а затем тела в сторону рампы, подняв копья в знак приветствия. Их белые плащи странно двигались в безвоздушном пространстве, жестко, безжизненно, как мертвые паруса. Я накинул свой на себя.

Я хотел бы не носить плащ и не иметь титула, но не смел отказаться. Покровительство императора было моим единственным щитом от сомнений и мести тех, кто все еще поддерживал Александра или верил его лжи. Итак, я снова надел бело-черную одежду Лорда Теней, хотя и бросил свой плащ к ногам принца Аврелиана.

Но, возможно, это был не чистый прагматизм.

Вильгельм не был Аврелианом, и, несмотря на его постоянные утверждения... он не был Империей.

Кем он был, стало ясно для меня в тот момент, когда я увидел его на вершине трапа, который только что покинул, в сопровождении его экскувиторов, с Никифором и принцессой Селеной по бокам.

Он был моим другом.

Его Императорское Величество, Вильгельм Двадцать Третий из Дома Авентов; Первенец Земли; Хранитель Солнечной системы; Король Авалона; Повелитель Королевства Виндзоров в изгнании; Принц-Император Рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Верховный Повелитель Городов Форума; Путеводная звезда Констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли, стоял на вершине трапа.

Стоял.

Марсиане возликовали. Они затрясли копьями, ноги застучали по бетону в странной тишине, так что единственным реальным звуком был человеческий рев, издаваемый сотнями глоток. При виде этого зрелища техники упали на колени, повернув лица к посадочной площадке. Только мы с Кассандрой стояли неподвижно: она в имперском белом одеянии, поверх которого была надета мандия, я в плаще Лорда Тени — черном сверху, белом снизу.

Император шел, пошатываясь, движения усиливались сервоприводами в его костюме. Одежда была сильно модифицирована, чтобы приспособиться к его мутации, его сгорбленным плечам и неравным ногам. Но больше всего мое внимание привлекала левая рука. Доктор Врабель и его команда разработали своего рода скобу. Она выглядела как огромная железная маника, как цилиндр из почерневшего металла, который держал мутировавшую конечность у бока Императора, без учета локтя или кисти. Она свисала далеко за его колено, так что почти казалась третьей ногой, опорой, на которую он мог опереться, если бы захотел.