Я падал. Свет моей вселенной скользил мимо меня золотыми лучами, похожими на лучи прожекторов. Я не мог вернуться. Не мог плыть. Глядя вниз, я видел только бесконечную черноту и знал, что эта чернота была тем, чем была: Ревущей Тьмой.

Что-то было не так. Когда я преследовал Дораяику в этом царстве раньше, мои ноги словно стояли на земле. Я шел по тайным путям между звездами, следовал по тропам, пока не оказался перед троном Пророка. Но здесь не было места, где можно было бы стоять, не было места, куда можно было бы пойти, и хотя я тянулся к свету, но так и не мог его достичь. Я тонул, проваливался во тьму, как будто черные руки какой-то давно погасшей звезды держали меня в своих тисках. Я мог видеть... все, все творение, раскрывшееся над моей головой. Там был Гододдин и корабль Императора. Я видел, как он уменьшался, скручивался, уходил прочь.

Я потерпел неудачу. Просчитался. Неправильно понял.

Я умру в темноте. Или я уже мертв? Я посмотрел вниз, в черноту. Проснусь ли я снова в Колодце Нахамана в конце времен? Найду ли я Рагаму, ожидающего меня?

Не так... подумал я. Не здесь...

Марсиане захватят «Демиург». Александр займет трон. Капелла снова придет к власти. А Вильгельм даже не узнает об этом. Мои люди будут заморожены навсегда или расстреляны. Мои сьельсины будут вырезаны. Мои Ирчтани брошены и преданы. Дануанцы подвергнуты тщательному изучению. Эдуард будет повешен как предатель, а Кассандра?

Кассандру предадут мечу.

Одной рукой я все еще держался за ремень, привязывавший к моему телу труп Скороизменится, а другой напрягался, лягая ногами, как будто плавая, в поисках какого-нибудь уступа, какой-нибудь поверхности, от которой можно было бы оттолкнуться или на которую можно было бы встать.

Но ничего не было.

Я потерпел неудачу, подумал я. Дочь, прости меня.

Увижу ли я Валку снова? Погружусь ли я так глубоко в эту абсолютную тьму, что достигну серой страны, которую она нашла? Будет ли это та же тьма?

Я был глупцом, думая, что смогу это сделать. Что смогу выйти наружу.

Как Рамантану назвал это место, прямо перед моим уходом?

Землей богов.

«Помоги мне», — попросил я, желая, чтобы Абсолют услышал. «Помоги мне, пожалуйста».

Я открыл глаза. Помощь не пришла. Ни слова, ни знака.

Я кричал, выл в ночь, бросал проклятия, как камни. Я все еще тонул. Свет моей вселенной был далеко, казался не более чем звездами, бесконечно далекими. Я подумал об Икаре, чьи крылья превратились в пепел. Я не должен был сюда приходить. Вокруг меня простиралось море ночи, эта тьма за пределами времени.

Но я не отчаивался. Мне мешали моя ярость и моя вера.

«Ты не дашь мне умереть», — крикнул я, думая о горе на Аннике, где он наколдовал воздух, чтобы спасти меня. Был выход. Выход есть всегда. Убедившись, что сумка с телом Скороизменится, мозг которого был мертв, надежно закреплен, я положил руки на шлем, готовый сорвать печать.

Чья-то рука сомкнулась на моем запястье, и я вздрогнул, оглянувшись.

Если вы когда-нибудь висели в воздушном шлюзе и ощущали внезапное возвращение гравитации, вы поймете, что я почувствовал в тот момент. Ощущение невесомости и свободного падения исчезло, когда я повернул голову. Под моими ногами была земля, невидимая, но ощутимая.

И там был он.

Там был я.

Его рука на моем запястье была как огонь. На нем не было шлема, и струящиеся волосы обрамляли лицо, черные, как ночь, окружавшая нас обоих. Его лицо было таким, каким его дал мне Абсолют: совершенным, прямым, но доспехи были другими. Руки и нагрудник украшал узор из крыльев, такой же черный, как и все остальное, но, казалось, светящийся собственным светом.

Его глаза были зелеными.

Он поднял руку, указывая на огни, горевшие где-то далеко вверху.

«Я не могу», — сказал я. «Я не знаю, как».

Его рука не опустилась.

«Ты не... ты не я, правда?» Я отдернул руку.

Другой стоял там, лицом ко мне. Я отступил, одна рука все еще держалась за ремень, который привязывал тело капитана к моему. Я тут же почувствовал, как начинаю тонуть.

«Кто ты?» Другая моя рука лежала на мече.

Словно в ответ, в глубине вспыхнул огонь, и мы оба, я и он, обратили свои взоры на него. Я сразу почувствовал, как на меня смотрят, почувствовал, как волосы на голове встают дыбом.

Наблюдатели нашли меня. Я увидел, как их огромные глаза, бесчисленные, как звезды, один за другим раскрываются в ночи. И я увидел их такими, какими они были на самом деле, какими Тихий показал их в моем видении на вершине горы. Не прекрасные, а ужасные, грозные и великие. Я видел крылья, огромные, как континенты, когти, способные сокрушать миры.

Другой снова схватил меня за руку и потащил за собой. Невидимая земля под нашими ногами была твердая, как камень, и хотя мы бежали по ровной поверхности, мне казалось, что огни приближаются. Мы поднимались. Я снова мог видеть нашу вселенную, сжатую до размеров, доступных моему взору. Я видел бесчисленные звезды, миры и народы. Все это вздымалось перед нами подобно волне, завесе света. Мы мчались по ней, преодолевая световые годы за один шаг.

«Почему ты убегаешь?»

Мы были в нескольких десятках шагов от света, когда нас настиг голос — высокий, холодный и ужасно знакомый.

Sha lā puqqum.

Raka vaayu ti-taadyr.

«Это безнадежно!» — произнес Принц Принцев.

Я наконец повернулся к нему лицом, отпустив руку. В тот же миг я почувствовал, что начинаю тонуть, но тот, другой, положил руку мне на плечо.

Он стоял там, то, что осталось от его тела, как памятник из необработанного камня, его лицо напоминало скалистые руины, удерживаемые вместе злобой и чистой волей. Его черная броня сверкала в свете нашего космоса, черная тога с лазурной бахромой развевалась на ветру, которого здесь не было.

«Зачем ты сражаешься?» — спросил Сириани Дораяика. «Твой Вечный Город сгорел! Какая у тебя надежда на победу?»

Это было правдой... Я отвернулся, поджав подбородок, чтобы скрыть свою боль. В тот момент мне пришло в голову, что этот жест был угрозой среди Бледных, и я долго стоял в таком положении. Рука, которая держала ремень, удерживающий труп Здесь Скороизменится, напряглась. Я не мог сражаться с таким грузом, но и не смел отбросить его останки, боясь, что они будут потеряны навсегда, унесены невидимыми потоками гиперпространства.

«Ничего не осталось!»

Я закрыл глаза и снова увидел тот сияющий город, его башни из мрамора и золота, возвышающиеся на многие мили в облака. Я хорошо помнил позолоченные купола, белые знамена, развевающиеся на солнце! Я снова почувствовал ветер, дующий сквозь деревья Королевского леса, где стоял с Селеной перед Аркой Тита. Больше не будет цвести дерево Галат во дворе перед Перонинским Дворцом, никогда больше не будет слышен звон стали в Великом Колизее, и дым жертвоприношений не будет подниматься через окулус Великого Святилища Матери-Земли, Жемчужины Небес.

Все исчезло. Все.

Исчезло...

«Это благодаря тебе!» — сказал Пророк. «Когда ты рассказал мне о местонахождении Императора, я решил, что большая часть вашей армады находится с ним. Империя людей пала!»

«Возможно, — сказал я, хотя и не верил в это, — но люди не пали! Разве я не говорил тебе: ты никогда не сломишь нас. Не всех нас».

Лицо Сириани растрескалось в улыбке, каменные осколки осыпались, как старая краска. «Я вырезал твое сердце!»

В ответ я ударил себя в грудь. «Мое сердце здесь! Прямо здесь!» Я снова ударил себя в грудь, ощущая, что другой, словно тень, маячит у меня за спиной. «Ты знаешь, где я, родич! Приди и посмотри мне в глаза! Давай проверим, чей бог сильнее — твой или мой!»

Улыбка чудовища стала шире. Его лицо раскололось, куски плоти, похожие на камни, падали, как слезы.

Mahārka?

Adoian am?

Adiqa o-okarin ne?

«Посмотреть в глаза?» Дораяика поднял правую руку, ту самую белую руку, которую дал ему Миуданар, и коснулся своего потрескавшегося лица. Ее глаза — все три — смотрели мимо меня на свет, поднимающийся из нашего пространства-времени на более высокий план. «Ты собрал всю свою силу — большую часть того, что осталось... для чего?»