Бах!

Выстрел разорвал воздух и ударился в лед не более чем в пяти шагах справа от меня. Я обернулся, пытаясь найти его источник.

Наш корабль приближался, низко паря над льдом. Я чувствовал статический гул его репульсоров — он вибрировал в моей груди и стучал в зубах. На трапе стояли люди — люди Холдена — с оружием, нацеленным на Пророка. Я увидел, как зеленая точка лазерного целеуказателя нашла грудь в черной мантии, услышал еще один выстрел.

Дораяика только улыбнулся. Пуля прошла мимо.

Затем из копья человека, стоявшего на пандусе, вырвался луч бело-голубого света, продолжительный, сфокусированный, обжигающий. Этот луч прошел сквозь грудь Пророка, но, прожигая снег, оставил бесчисленные рассеянные линии.

«Подумай сам ...кому ты можешь противостоять?» — прозвучали слова из потрескавшихся и разбитых губ Пророка.

Дораяика, казалось, рос, глядя на приближающийся корабль, пока не стал в полтора раза выше любого человека — гигант, людоед, вылезший со страниц какой-то страшной сказки.

«Думаешь, что сможешь сбежать?»

Ирчтани приближались. Четверо из них падали, как стрелы, с разорванного войной неба. Крылья забились у меня над головой, я почувствовал, как когти сомкнулись на моих плечах, почувствовал, как мои ноги почти оторвались от земли. Через мгновение мои колени ударились о лед, и птицечеловек, схвативший меня, развалился на куски.

Мне нужно было сделать выбор.

«Заберите ее!» — закричал я. «Отступайте к Гододдину! Сообщите императору, что мы потерпели неудачу!»

Гододдин.

Дораяика не мог не услышать, а услышав, он полностью разрушил бы свой план. Гододдин был гораздо ближе, чем Форум, Авалон или Земля — и находился на пути. Оно пошлет свои легионы на Гододдин, чтобы сломить хребет всему человечеству, прежде чем завоюет его. Оно бросит все, что у него есть, на императора.

Я знал Дораяику, знал, что он не сможет отказаться, потому что, каким бы хитрым и коварным он ни был, он все равно оставался сьельсином и бойцом до мозга костей.

«Абба!»

Я увидел, как ирчтани поднял Кассандру в небо.

«Кассандра!» — крикнул я ей вслед. «Прости меня!»

Я знал, что если не вмешаюсь, не остановлю Дораяику, Пророк сбросит ее с небес. Поэтому я сделал то, что сделал бы любой отец. Я бросился обратно в бой, понимая в тот момент, что, возможно, никогда больше ее не увижу. Эта мысль больше не обжигала меня, еще совсем недавно считавшего ее мертвой.

Я люблю тебя.

Я бросился на Дораяику, мой клинок пересек бесчисленные потенциалы, чтобы пронзить сердце Бледного Короля. Но Пророк увидел, как я приближаюсь, увидел, как бесчисленные линии потенциала рушатся, как бумажные домики, и увернулся. Клинки столкнулись — оба мои — и зазвенели в полярном ветре, громче, чем колокола, возвещавшие о присутствии этого нечистого бога. С каждым ударом, каждым разрезом я простирал свое зрение дальше, чем когда-либо прежде.

Затем произошло нечто. Нечто, что я боюсь, не смогу объяснить.

Весь мир как будто исчез, размазался и сплющился под нашими ногами, так что мы ступали по бесконечной плоскости нашего мира. Весь Дану — все творение — стало тогда ковром под нашими ногами. Мы вышли за пределы призматического течения времени, поднялись над обычным миром четырехмерного пространства-времени. Отчаяние подтолкнуло меня дальше — выше — чем когда-либо прежде... в пространство за пределами пространства, в гиперпространственную реальность, по сравнению с которой вся наша вселенная кажется маленькой.

Мы все еще сражались, а вселенная плескалась у наших ног. Я чувствовал, как лед полярного дня Дану трескался под моими ногами, чувствовал, как дрожала планета, слышал визг двигателей, хлопанье огромных крыльев. Но в то же время... над всем этим и позади всего этого я слышал музыку.

Песню. Шум, похожий на звон колоколов... и тишину, глубокую, чистую и прекрасную.

Затем, как будто мы сражались на улицах какого-то города с высокими башнями, мы оказались в месте, где свет падал именно так, где углы выравнивались, и я увидел прямой путь.

Я увидел дорогу, по которой Дораяика дошел до нас, дорогу, по которой он преодолел пространство и бурлящие воды времени, чтобы добраться из Дхаран-Туна на Дану.

Я нанес зверю жестокий удар. Высшая материя встретилась с плотью, превратившейся в камень, и отскочила, как будто это была обычная сталь. Сириани Дораяика пошатнулся назад. Я продолжал атаковать, шаг за шагом, преследуя его. Я снова рубанул по каменной руке. Почувствовал, как лед застонал у меня под ногами — почувствовал что-то еще.

Холодный камень.

Дораяика упал на одно колено, поднял свой меч — мой меч — чтобы защитить свою рогатую голову.

Я замер.

Мы были вместе в тронном зале Дхар-Иагона, под белым каменным куполом, где Пророк сидел в одиночестве и беседовал со своими богами.

Мы были на Дхаран-Туне.

Я преодолел световые годы, чтобы добраться туда, но совершил это путешествие своими ногами.

В тот момент я увидел себя со стороны — фигуру в черных доспехах, с длинными волосами, закрывающими лицо, меч, сверкающий как солнечный луч, зажат в руке, затянутой в перчатку. Но это было лишь случайное сходство. Я увидел его истинную сущность: сияние, яркое, как солнце, фонтан, подобный тем, что изливают новую материю в космос, который мы так хотели уничтожить.

И я понял. Единому не нужно было спасать этого человека, этого червя.

Он послал его, наделил его силами, превосходящими все, чем может обладать существо столь ничтожное. Это существо пошло по прямому пути, по узкому пути за пределами времени, двигалось так же, как и мы. Он видел то же, что и мы.

Он покачал головой — я покачал головой. «Не лезь в мои мысли, чудовище».

Я почувствовал, как пальцы Наблюдателя ослабили хватку вокруг моего сердца. Слишком поздно.

Я почувствовал его страх.

Наблюдатель боялся.

Осознание этого заставило меня содрогнуться от ужаса. Страх перед Тихим — только он может напугать такое ужасное существо, как чудовище в сердце Дораяики. Страх перед самим собой. Но я не мог убить его, во всяком случае, мечом. Мне и не нужно было. Я сделал то, зачем пришел. Я изгнал Пророка и его бога с Дану. Я спас Кассандру и подготовил все для финальной битвы.

Больше нечего было делать.

«Видишь?» — спросил я. «Он боится, Дораяика, боится. Твой бог боится».

Из тела одержимого существа, стоящего на коленях у моих ног, раздался жалобный, хриплый звук. Осмелюсь ли я ударить его? Оно ударило светящейся рукой по черному каменному полу, плечи его задрожали.

Оно смеялось.

Rakayu sajarate . . .

Hoxmarh ti ge.

Это не страх...

Я отступил, напуганный звуком этого голоса. Он не был похож на человеческий: отчасти это был голос сьельсина, отчасти — монстра из-за пределов времени.

Следующие слова прозвучали из уст Дораяики, едва слышно и с придыханием. «Это ненависть».

Затем оно двинулось, расплываясь, растекаясь по всей реальности, так что показалось тенью, скользящей по бледным каменным стенам этого нечестивейшего из залов.

Я отступил, мелькая клинком, когда текучее чудовище устремилось ко мне через все пути времени. Атака за атакой, удар за ударом, удар за ударом.

Тогда я понял. Оно играло со мной, они играли со мной. Миуданар, возможно, был слаб от долгих тысячелетий одиночества и страданий, но он был чистой силой, чистой волей, чистой злобой — без истинной формы или сущности.

Я был червем.

Тем не менее, я держался, отражая удар за ударом. Но знал, что это конец. Я не мог победить Наблюдателя и его умирающую армию, как микроорганизм не может разрушить гору. Наблюдатель был — в буквальном смысле — силой природы, богом.

Я был — и остаюсь — всего лишь человеком.

Я едва увидел удар, который сразил меня, едва почувствовал лезвие, пока струящийся клинок не вонзился мне в живот. Какая-то периферийная часть моей силы, думаю, отклонила лезвие на ангстрем, так что удар, который должен был сразить меня в третий и, возможно, последний раз, лишь пронзил мой бок. Я рефлекторно схватил руку своего потенциального убийцы, почувствовал под пальцами светящуюся плоть, похожую на живой кристалл.