«Пять минут тридцать три секунды до контакта», — сказал пилот.

Второй пилот продолжил: «Пятнадцать минут до готовности к варпу».

«Щиты держатся», — сказал пилот. «Там, где щиты остались».

Атака Кедрона оставила полосу повреждений по левому борту и до самого днища. Разлом, трещину длиной в десятки миль.

Снаружи я видел только далекие звезды.

Далекие звезды и, слабо различимые — сзади и, казалось, снизу, с моего места у того высокого окна, — далекие вспышки огней, взрывы, которые я не мог ни увидеть, ни почувствовать. Повернувшись обратно к голограмме, я увидел огромное созвездие огней, облако ракет, падающих на нас подобно дождю стрел над полями сражений Золотого века Земли. Тогда я чувствовал себя рыцарем без доспехов, безоружным, выбитым из седла, подставляющим лицо смертоносному дождю...

Последний раз, подумал я.

«Лориан», — сказал я, голограмма все еще транслировалась. Когда я заговорил, мой голос дрожал. «Позволь мне отомстить за них. Помоги мне отомстить за них».

На связи по-прежнему ничего не было.

Только тишина.

Тишина...

Лучи неслись с «Брадаманте» и «Аргентины», «Пармениона» и «Минтаки» и «Пояса Ориона», кораблей Легиона и кораблей Капеллы, все они пронзали наши щиты. За ними следовала еще одна волна, гораздо более медленная. Лихтеры «Пустельги» и «Сапсаны», «Зимородки» и «Мерлины», а также абордажные шаттлы класса «Сорокопут».

Все они были стервятниками.

Это летели люди, которые заберут «Демиург» из моих холодных, мертвых рук; чьи сапоги будут неслышно звенеть в душных залах, чьи лучи будут скользить по темным коридорам, и, наконец, найдут тела Адриана Марло и его ребенка, парящие в ночи.

«Пять минут до контакта», — объявил пилот.

Второй пилот продолжил: «Четырнадцать минут двадцать семь секунд до готовности к переходу в варп».

«Альбедо» промелькнула на голограмме, пробиваясь сквозь облако ракет, следуя векторам атаки, которые ни один человеческий экипаж не смог бы пережить. Она пролетела зигзагом сквозь дюжину ракет, мгновенно остановилась, изменила направление и вмиг ускорилась до более чем десяти процентов скорости света в погоне за целями.

Этого никогда не будет достаточно.

Затем голос, голос, который я больше всего хотел услышать, раздался на мостике, подобно восходящему солнцу.

«Только ради наших людей», — произнес он, ломкий, сердитый, взвинченный, как пружина.

Я выпрямился, огляделся, ища место, где проекторы серебристых рыбок нарисовали его призрачный образ. Но добрый командир — генерал-комендант Лориан Аристид — не появился.

В моих глазах застыли слезы, и я закрыл их, чтобы они не потекли.

“«Туманный Странник» открыл огонь по имперскому рою». Голос пилота прозвучал гром.

«Туманный Странник» развернулся и прицелился из всех своих орудий. Лазеры, мазеры, пучки частиц — все это бороздило пустоту, уничтожая огненный шторм, который Дору и его соратники обрушили на нас.

Он был не один.

Все корабли боевой группы Лориана развернулись вместе с ним: более дюжины крупных кораблей, полсотни фрегатов. Я видел их только как маленькие огоньки, танцующие над колодцем.

У кораблей Латарры не было настоящих деймонов — по крайней мере, я так думаю — но их выстрелы определялись не только человеческим интеллектом.

Атака Дору была быстрой, но свет еще быстрее, и ракеты не были защищены щитами.

Как будто налетел ветер с небес и унес прочь весь этот дождь стрел.

«Это в последний раз, Адриан», — донеслись отрывистые слова доброго командира. «В последний раз».

«Я понимаю», — ответил я. «Мне очень жаль, Лориан».

«Оставь это!» — сказал он. «Нужно выиграть битву».

Битву против Империи.

До этого момента я сражался только с Капеллой и не испытывал ни угрызений совести, ни сожалений по поводу смерти Кедрона и его фанатичных сообщников, этих жрецов, не поклонявшихся ни одному богу.

Но сражаться с Империей, народ которой был моим народом на протяжении всей моей первой и второй жизней? Я все еще был тем мальчишкой, который носился по залам Обители Дьявола, играя в Сайруса Золотого, Кассиана Пауэрса и Симеона Красного. Я уже брал в руки оружие против Империи во время моего первого похода на Воргоссос, и боль от этого, тупая и ноющая, осталась в памяти.

«Три минуты до контакта», — подал голос пилот. «Рой сократился до 73% от первоначального объема».

Второй пилот продолжил: «Двенадцать минут двадцать семь секунд до готовности к варпу».

«Пилот», — произнес я, ссутулив плечи. «Цель — «Брадаманте». Подготовь оружие Архонтов».

Я тогда почти не представлял, какие ужасы таятся в нашем арсенале, и не знал, каким оружием пользоваться. Но пилот знал их все, потому что был зачат в подземельях Воргоссоса, в ночи под этим отвратительным миром. И он связал себя обязательством служить мне и делу освобождения человечества от сьельсинов и их черных богов.

И из всего оружия в темном трюме «Демиурга», из всех архонтиков в его арсенале, пилот выбрал «Артемизион». В отличие от своего сородича «Альбедо», он был бездумным — неповоротливым, безмозглым чудовищем из металла и стекла. Механизм ужаса, извергнутый из пусковых труб великого корабля. Неподготовленному глазу он показался бы антикварным телескопом длиной в милю — или колчаном, наполненным стрелами для лука самого Ориона.

Колчаном с двенадцатью стрелами.

«Дай мне Дору», — сказал я.

«Соединяю», — известил пилот.

Призрак Дору не появился. Очевидно, этого человека не было у голографа.

«Дору», — сказал я, обращаясь к пустому пространству, а серебристые рыбки следовали за мной. Я засунул большие пальцы в пояс, выпрямил плечи. «Это ваш последний шанс. Отмените нападение. Позвольте мне уйти отсюда с миром, и я пощажу вашу жизнь».

Барон Анариаса появился в поле зрения, призрачное изображение потеряло равновесие, когда он споткнулся, входя в зону действия датчиков голографа. «Это доказывает, — прошипел он, — что ты на стороне латарранцев!»

«Подумайте о своих людях, стратиг», — воззвал я. «Вы готовы позволить им умереть за эту веру?»

Глаза Дору были тверды, как камень. «Я должен был убить тебя в тот день, когда встретил».

«Что?» — спросил я, провоцируя его. «Снова? Вы могли бы убить меня тысячу раз, и тысячу раз я бы все равно продолжал преследовать вас. Вы что, не понимаете? Вы не можете убить меня, Дору. Никто из вас не может. Пока моя задача не выполнена».

«Твоя задача?»

«Я остановлю сьельсинов и положу конец войне...», — сообщил я. «И когда закончу, я покажу галактике ваше истинное лицо. Ваше. Капеллы. У меня есть машина Кедрона. Я использую ее, чтобы разрушить основы вашего мира, и построю на его руинах мир лучший».

Я сделал паузу, дав мужчине последний шанс ответить.

Когда он ничего не ответил, я повторил его прежний жест, произнеся просто: «Прощайте, Статиг».

Затем повернулся к пилоту и долго смотрел в его четыре глаза.

«Огонь по готовности», — произнес я.

В пустоте снаружи «Артемизион» выстрелил, выпустив одну из двенадцати стрел.

Только одну.

Одной было достаточно.

Ведь стрелы этого злого, божественного лука были не просто стрелами. Неподготовленному глазу казалось, что болт из полированной бронзы пересек пустоту между «Демиургом» и «Брадаманте» за секунды, растворяясь по пути.

Реальность была гораздо, гораздо страшнее.

Позже пилот объяснил мне это, сбивчиво, как всегда, прерывая сам себя. Механизмы, из которых были изготовлены стрелы «Артемизиона», не растворялись. Они сворачивались, складывались через высшие измерения пространства, перекрывая друг друга, пока все, что оставалось в нашей простой реальности, - это шов свернутого пространства, бесконечной гравитации. Результатом была линейная сингулярность, складка в самой ткани пространства, не бесконечно массивная, но бесконечно плотная.

Луч, не света, а скорее видимой тьмы, поразил «Брадаманте», прошел сквозь его щиты, корпус, надстройку. Никто не мог его остановить. Ничто не могло его остановить.