Робин выглядела все более обеспокоенной.

— Что случилось? — спросил Страйк.

— Просто… мы точно не поступаем аморально, взявшись за это дело?

«Черт».

— Я думал, мы решили, что сделаем это для успокоения Десимы? — ответил Страйк.

— Но если мы действительно не верим, что это был Флитвуд, если нет и малейшего шанса…

— Шанс есть всегда, — ответил Страйк, беззастенчиво меняя свою позицию. — Мы же не обещали Десиме доказать, что в хранилище был Флитвуд. Мы поможем ей обрести чувство успокоения, если докажем, что это был кто-то другой.

— Пока она не начнет думать, что Руперт стал жертвой другого нераскрытого убийства, — добавила Робин саркастично.

— Если ее заблуждение переживет наше доказательство того, что Флитвуд — не Уильям Райт, я с удовольствием стану тем ублюдком, который сообщит ей, что у нее нездоровая одержимость.

— Ты не думаешь, что было бы добрее сделать это прямо сейчас?

— Слушай, у Райта и Флитвуда есть сходства. Рост, телосложение, группа крови, леворукость, Флитвуд исчезает, Райт появляется, серебряная хреновина... Кстати, к слову о Флитвуде, не могла бы ты попробовать уговорить друга Руперта, Элби Симпсон-Уайта, поговорить с кем-нибудь из нас? Он все еще не берет трубку, когда я звоню в «Дино».

Женский голос меньше пугает.

— Хорошо, — Робин сделала заметку.

— Я также отправил электронное письмо бывшему соседу Флитвуда, балующемуся с наркотиками, Захариасу Лоримеру, но пока ответа нет. Я подожду еще несколько дней, потому что не хочу тратить деньги на звонки в Кению, если он просто решит послать меня. Пока не пытался связаться с Сашей Легардом и Валентином Лонгкастером. Наверное, придется послать Саше сообщение через его агента.

— Какой он человек? — Робин не смогла сдержать легкий трепет при упоминании о единоутробном брате Шарлотты, номинированном на Оскар.

— Он человек, которому пошел бы на пользу удар по роже.

— Страйк!

— Ты его не знаешь.

— Что с ним не так?

— Всю жизнь ему все преподносится на золотом блюде; все, чего он хочет, с самого рождения. Родители молились на землю, по которой он ходил, и он считает нормой, что все остальные чувствуют по отношению к нему то же самое.

— И это тебя явно раздражает.

— Нет. Ну, — признался Страйк, — немного. Но это не значит, что я хочу, чтобы он умер.

— Боже мой, я надеюсь, что нет! — Робин рассмеялась от удивления. — Обычно ты желаешь людям, которые тебе не нравятся, смерти?

— Некоторым, — ответил Страйк, думая о Джеффе Уиттакере, втором муже своей матери. — Если бы я узнал, что Митч Паттерсон внезапно умер в зале суда, я, наверное, отпраздновал бы это кружкой пива. Но предпочел бы, чтобы его упекли за решетку.

Всего несколькими месяцами ранее, бывший полицейский Митч Паттерсон возглавлял конкурирующее детективное агентство, в котором раньше работала Ким Кокран. Паттерсон и Страйк никогда не нравились друг другу, и при попытке уничтожить бизнес Страйка и Робин Паттерсон был арестован за установку незаконной прослушки в офисе известного адвоката.

— Суд начнется на следующей неделе, — сказала Робин.

— Знаю, жду с большим нетерпением, чем Рождество. Знаешь, к слову, — сказал Страйк, делая вид, что его вдруг осенило, — если кому-то и придется поговорить с Сашей Легардом, так это, возможно, тебе.

— Почему? Ты же его знаешь.

— Да, в этом-то и проблема. Я предполагаю, что он знает, что было написано в предсмертной записке Шарлотты, а значит, сейчас он вряд ли особенно ко мне расположен. Хотя, если подумать, то, наверное, и к тебе тоже.

Робин почувствовала горячую волну в груди; она не могла понять, преобладает в ее эмоциях паника или удовольствие, но боялась, что начинает краснеть.

Страйк заметил ее румянец и решил подождать, проигнорирует ли Робин сказанное или впервые ответит. Глядя на тарелку с супом, она сказала:

— Саша не может винить тебя в том, что она написала в записке. Она... газеты писали, что она приняла кучу таблеток и запила их алкоголем...

— Она точно знала, что имеет в виду. Все это она мне уже говорила, будучи трезвой.

Это было для Робин новостью. Едва она собралась ответить, зазвонил телефон Страйка, и Робин воспользовалась моментом, чтобы выйти из-за стола, пробормотав:

— Мне надо в туалет.

Злясь на это крайне несвоевременное вмешательство в разговор, Страйк ответил на звонок.

— Привет, — сказала Мидж, — просто сообщаю: Ким и я сегодня поменялись сменами. Она пойдет с тобой в отель «Дорчестер».

— Почему? — нахмурился Страйк.

— Она думает, что Штекер заметил ее вчера, поэтому не хочет, чтобы он сегодня опять ее увидел.

— Хорошо, — отозвался Страйк. — Спасибо, что предупредила.

Все еще раздраженный, он завершил разговор. Страйк надеялся отправиться в «Дорчестер» с Робин — оба нарядились бы, посидели в баре, чтобы проникнуть на благотворительный ужин, это могло бы стать правильным местом для его признания — но, к сожалению, у Робин была запланирована свободная смена.

Тем временем взволнованная Робин сидела в кабинке женского туалета, задавая себе вопрос, во что, черт возьми, Страйк играет, снова упоминая о предсмертной записке Шарлотты. Поскольку Робин хорошо знала напарника, у нее возникли две мысли. Либо он просто без смущения передает факты, упоминая записку потому, что она может действительно повлиять на отношение единоутробного брата Шарлотты к ним обоим, либо...

Либо что? Хотел ли он намекнуть ей косвенно, что испытывает к ней более глубокие чувства, чем те, в которых признавался раньше? Пытался ли он узнать, что она чувствует к нему? Или теперь, когда она с Мёрфи, можно безопасно играть в эти игры? Был ли у него замысел разрушить ее отношения, потому что ему было выгоднее, чтобы она была одинока, а значит, опасность ее ухода из агентства уменьшалась?

С растущим раздражением Робин задавалась вопросом, почему, если Страйку есть что сказать, это должно выражаться двусмысленными формулировками, почему он использует двусмысленные слова, сказанные ныне мертвой женщиной. Что Робин могла бы ответить в переполненном пабе, посреди рабочего дня: «Шарлотта была права? Ты в меня влюблен?» Если Страйк действительно испытывал хоть что-то похожее на любовь, у него было бесчисленное множество возможностей в этом признаться, не так ли? Она сама мучилась из-за своих чувств к нему гораздо больше, чем теперь хотела признаться себе. Если бы он намекнул об этих чувствах два года назад, все могло бы быть иначе… или нет? Давно и довольно близко общаясь со Страйком, Робин считала, что тот не ищет серьезных отношений. Робин знала о его интрижках, которые длились всего несколько месяцев, но теперь она была уже достаточно взрослой и мудрой, чтобы понять, что не хочет случайных связей или мимолетных романов. Это важно было помнить, когда бесконтрольно ее мысли снова возвращались к Корморану Страйку…

Она подумала о Мёрфи, который не играет в игры, а прямо говорит, что чувствует к ней, который без проблем говорит о будущем с ней и не сбегает при первых же трудностях; который, короче говоря, не бесящий придурок, играющий с чувствами, преследуя свой запутанные, но, вероятно, корыстные цели. Было бессмысленно, да и вообще попахивало мазохизмом, вспоминать чувства, которые она испытывала, когда обнимала Страйка в день свадьбы, или когда они смотрели друг другу в глаза на тротуаре у Ритца, и она понимала, что он собирается ее поцеловать, или когда она взяла его за руку в кровати после бегства с фермы Чапмена…

Робин вздрогнула от громкого стука в дверь туалетной кабинки, в которой она сидела.

— Вы что там, уснули? — раздался сердитый голос.

— Выхожу, — Робин быстро натянула брюки и смыла воду.

Тем временем за столом Страйк ел картошку фри, когда на телефон Робин, который она оставила на столе экраном вверх, пришло сообщение. Поскольку Страйк хорошо читал вверх ногами, ему не нужно было даже касаться телефона, чтобы увидеть: