— Очень хорошо, — сказал Денхолм, — Калпеппер, говорите?
— Да, все верно.
— Хорошо, я перезвоню вам через...
— Дай мне трубку, — громко сказал Рокби, указывая на Страйка. — Дай мне.
Страйк передал телефон.
— Денхолм? Заставь еще этого ублюдка извиниться за ту чушь про проститутку.
— Нет никако... — начал Страйк.
— Передай гребаному Калпепперу, — Рокби отмахнулся от Страйка, — что или он берет свои слова обратно, или Корморан увидится с ним в суде. Вот это все. Я хочу, чтобы этот придурок обделался… да...
именно так… да. Все в порядке.
Рокби повесил трубку и сказал:
— Он перезвонит, как только свяжется с ними.
— Я не хотел примешивать сюда другие вещи, — сказал Страйк, с трудом сдерживая раздражение.
— Почему? — спросил Рокби. — Разве это правда?
— Нет, но...
Улыбающаяся экономка вернулась с подносом, который поставила на полированный стол красного дерева. Когда она налила два бокала пива и ушла, Страйк сказал:
— Я не могу позволить себе долгие годы судебных разбирательств.
— Никаких долгих лет. Денхолм все уладит. Он пугает ублюдков до усрачки, ведь те знают, что его клиенты могут их обчистить.
— Но у меня не такие финансовые возможности, так что...
— Я запла...
— Я не хочу, чтобы ты за что-то платил, я уже говорил тебе об этом.
Я пришел сюда за твоими контактами, а не за деньгами.
— Черт возьми, позволь мне это сделать.
— Нет, — сказал Страйк.
— Гордость, да? — спросил Рокби таким тоном, словно это было название венерической болезни.
— Что-то в этом роде, да, — ответил Страйк.
— Тогда вычти это из своих денег. Они все равно, черт возьми, лежат для тебя.
— Они не нужны.
— Почему? — спросил Рокби, но, прежде чем Страйк успел заговорить, он добавил: — Месть за твою маму? Потому что, по-твоему, я бросил ее, заставил жить в бедности? Я скажу тебе, почему я перестал поддерживать ее напрямую: твоя тетя Джоан позвонила мне в офис и сказала, что Леда тратит деньги на парней и наркотики, а у тебя нет приличной обуви. Леда могла бы иметь все, что хотела, если бы доказала, что это для тебя, но она так и не удосужилась попросить, после того как я принял кое-какие меры предосторожности. Слишком много усилий. В любом случае, ты ведь уже брал что-то из них раньше, не так ли?
— Потому что я хотел работать, и у меня не было выбора. Никто не считал, что одноногий мужчина, у которого не было нормального залога для кредита, является безрисковым заемщиком, — сказал Страйк. — И я все вернул. Так что если твой бухгалтер никогда...
— Да знаю я, что ты, черт возьми, вернул деньги, но какой, блин, в этом был смысл? Это твои деньги. По закону они твои. Что ты собираешься делать, когда я умру, сжечь их? Отдать в гребаный приют для ослов?
— В Королевское национальное общество спасания на водах, наверное, — сказал Страйк. Он отпил немного пива.
— В память о твоем дяде, верно? Как его звали?
— Тед, — сказал Страйк.
Воцарилось неловкое молчание, во время которого Страйк, предпочитавший не смотреть на Рокби, обратил свое взгляд на гигантский групповой портрет «Deadbeats» работы Дэвида Бейли, висевший над камином.
— Послушай, я и не знал, что Гиллеспи приставал к тебе, чтобы ты вернул деньги, — сказал Рокби. — Мне не понравилось, что ты говорил обо мне, когда брал их взаймы, но я и не подозревал, что он преследовал тебя за это. Теперь его нет. В отставке. По правде говоря, я был рад, что он ушел… Я сорок лет провел под гребаной наркотой, я позволял людям решать все за меня. Я ни хрена этим не горжусь.
— Мне плевать на Гиллеспи, — сказал Страйк. — Я всегда собирался вернуть долг. Я так и сказал, когда брал взаймы.
Последовала еще одна короткая пауза.
— Я слышал, вы с Пру теперь иногда видитесь, — сказал Рокби.
— Ага, — ответил Страйк.
— Забавно. Вы двое больше всех на меня похожи.
— Я похож на Теда, — из уст сорокадвухлетнего Корморана Страйка прозвучала ярость шестнадцатилетнего подростка, и тут же детектив пожалел об этом.
— Я не имею в виду личность, — Рокби, казалось, не обиделся. — Я имею в виду, что сделал себя сам. Ты знаешь, кем был мой старик?
— Полицейским, — сказал Страйк.
— Да. Гребаный полицейский! — Он бы полюбил тебя, армия, медали и все такое. Жаль, что он умер до того, как узнал, что я произвел на свет настоящего мужчину. Мы ненавидели друг друга. Вышвырнул меня на улицу, когда мне было пятнадцать. Я был вынужден пойти и остаться у Лео. Ты знаешь, кто такой Лео?
— Твой барабанщик, — сказал Страйк.
— Ага, — сказал Рокби. — Короче, я добился всего с нуля. Так же, как и ты.
— Я добился не с нуля, — возразил Страйк. — Не у всех есть возможность занять деньги, чтобы начать свое дело.
— Не у каждого есть друг по имени Лео, который помогает наладить жизнь, — сказал Рокби. — И дерьмо случается, и удача приходит. Такова жизнь. Ты справляешься с этим дерьмом и используешь удачу по максимуму, когда можешь, потому что она выпадает не так уж часто. Целая группа возникла, потому что мама и папа Лео разрешили мне пожить у них, а теперь посмотри. У меня так много мест, где можно переночевать, что я забываю про половину... Ты уже достаточно натерпелся от того, что я твой отец, может, для разнообразия стоит извлечь из этого хоть какую-то пользу. Ты знаешь, к чему приводит эта гребаная обида? У тебя может развиться чертов рак.
Страйк заставил себя спросить:
— Как ты? Я слышал...
— Что, о моей простате? — пренебрежительно спросил Рокби. — Говорят, что все в порядке. Нужно пройти обследование и все такое.
Последовала еще одна, более долгая пауза. Страйк отхлебнул пива.
— Послушай, — начал Рокби. — В тот день в студии...
— Я не хочу об этом говорить, — сказал Страйк, мысленно прося гребаного адвоката быстрее перезвонить.
— …я знаю, что вел себя как мудак. Я тогда, черт возьми, не спал всю ночь, пил, и как раз принял большую дозу кокаина, чтобы попытаться проснуться, потому что мы собирались записываться. Знаешь, почему я был в таком раздолбанном состоянии? Потому что накануне вечером Джимми сказал нам, что у него гребаный СПИД. Грязные иглы в Челси, тупой ублюдок. А потом появляется Леда, без предупреждения, тащит тебя за собой...
— Я же сказал, я не хочу...
— Я поступил как мудак, я, черт возьми, признаю это, ясно? После этого я чувствовал себя ужасно. Я не гордился собой. Должен ли я был вести себя лучше? Конечно, черт возьми, должен был. Ты никогда не делал ничего такого, за что тебе стыдно?
— Достаточно, — сказал Страйк. — Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое, и мне не нужны извинения. Ты единственный, кто может мне помочь, иначе меня бы здесь не было.
— У тебя волосы прямо как у Эрика Блума, — сказал Рокби, разглядывая его. — Ты знаешь такого ...?
— Солист Blue Oyster Cult, да, и эти волосы досталась мне от моего дедушки из Корнуолла, — сказал Страйк.
— Ну и откуда, черт возьми, я должен был это знать? — сказал Рокби. — Я не хочу говорить про нее плохо, но она все это устроила, Леда, и Эрик был единственным, к кому у нее были настоящие чувства, так что ты можешь понять, что я думал, когда ты родился…
— Я понимаю, как все это произошло, — процедил Страйк сквозь стиснутые зубы. — Забудь об этом. Это не имеет значения.
— Черт возьми, она дала тебе второе имя «Блу». А что я должен был понять? Ты слушаешь Blue Oyster Cult?
— Когда мама была рядом, — сказал Страйк. — С тех пор – нет.
— Я их за хрен не считаю. Но вживую они звучали охренительно. Вживую, твою мать, отдаю им должное, Леде нравились их выступления. Она часто говорила мне…
— Что значит «часто говорила»? — спросил Страйк, втянутый в разговор помимо своей воли. — Это было однажды, так ведь?
— Конечно, это было не один раз, — нетерпеливо сказал Рокби. — Раз двадцать, наверное. Или больше. Случалось каждый раз, когда она была поблизости. Она сказала тебе, что это было только раз, не так ли?
