― Прошу вас, ― Лонгкастер указал Робин на пару кресел у камина.

Он подтянул брюки на коленях, прежде чем сесть напротив нее. Пес тут же положил свою огромную белую голову ему на колени, а Лонгкастер принялся массировать ее длинными, похожими на лопаты пальцами.

― Могу я иметь удовольствие узнать, кто пристает к моей дочери?

― Меня зовут Робин Эллакотт, я частный детектив, и никаких приставаний не было.

Продолжая гладить собаку, Лонгкастер протянул свободную руку и нажал на маленький медный колокольчик на боковом столике. Официант в униформе появился так быстро, что Робин подумала, что он, должно быть, стоял наготове прямо за дверью

― Мартини, ― сказал Лонгкастер.

― Да, мистер Лонгкастер, сэр. Мадам?

― Нет, благодарю...

― Принесите ей «Ее Величество», ― сказал Лонгкастер официанту, который улыбнулся и вышел из комнаты. Лонгкастер повернулся к Робин. Его глубоко посаженные серые глаза оглядели ее с головы до ног и обратно, прежде чем он произнес:

― Итак, вы пытаетесь выследить медузу.

― Какую «медузу»? ― будто не поняв спросила Робин.

― Род Флитвуд, ― сказал Лонгкастер, ― вид Руперт.

Он протянул длинную руку к футляру для сигар, стоявшему на другом низком столике, открыл его и достал сигару и нож для обрезки. Пес укоризненно посмотрел на своего хозяина, когда тот перестал его гладить, затем, издав что-то вроде тихого стона, улегся у его ног, положив голову на лапы. Лонгкастер принялся обрезать кончик сигары и, бросив взгляд на Робин, заметил:

― Вам не следует носить черное.

― Что?

― Черное. Это старит вас. Вам же не больше тридцати пяти?

― Вам не кажется, что довольно грубо говорить такое человеку, с которым вы только что познакомились? ― спросила Робин, стараясь, чтобы ее голос звучал весело.

― В этом нет ничего грубого. Я даю вам хороший совет.

― Но я его не просила.

― Вероятно, потому, что вы не знали, что нуждаетесь в нем.

Наверное, вы думаете, что в черном вы выглядите стройнее, не так ли?

― Нет, ― сказала Робин, ― так проще.

― Хороший вкус не имеет ничего общего с простотой, ― резко произнес Лонгкастер, протягивая руку за большой малахитовой зажигалкой. ― Черный цвет элегантно смотрится на азиатках, на большинстве чернокожих женщин и на некоторых темноволосых представительницах белой расы, но нет ничего более дешевого, чем черный цвет на блондинке.

― Что ж, спасибо за ваше мнение, ― сказала Робин. ― Разве в наши дни не запрещено курить в клубах?

― Запрещено, ― ответил Лонгкастер, энергично затягиваясь сигарой. Дверь открылась, и снова появился официант. Он поставил бокал для мартини с оливкой на палочке у локтя Лонгкастера и бокал для шампанского, наполненный какой-то ядовитой смесью рубинового цвета, рядом с Робин.

― Что это? ― спросила Робин у Лонгкастера, глядя на свой напиток, когда дверь за официантом закрылась.

― Дюбонне и джин. Мы называем его «Ее Величество», потому что это любимый напиток королевы. Меня всегда беспокоит мысль о том, что она пьет что-то настолько обычное.

Лонгкастер отхлебнул мартини, не сводя темных глаз с Робин, затем сказал:

― Выпейте. Вряд ли я смогу вас отравить, не так ли? Или вы боитесь, что я на вас наброшусь? Об этом можете не беспокоиться. В последнее время меня больше волнует возможность помочиться по утрам, чем женщины.

― Я предпочитаю сохранять ясную голову, когда работаю, ― сказала Робин и подумала, как чопорно это звучит.

― Сомневаюсь, что Десима поскупилась бы на один «Ее Величество» для вас.

Робин предпочла проигнорировать это замечание.

― Вы знаете, где Руперт Флитвуд, мистер Лонгкастер?

― Нет.

― Его тетя думает, что он устроился на работу в Нью-Йорке.

― Я считаю это крайне маловероятным.

― Почему?

― Медузы не отличаются способностью попадать на рейсы в НьюЙорк. Пейте свой гребаный напиток.

Робин взяла стакан и сделала глоток.

― Нравится? ― спросил Лонгкастер.

― Да, ― честно призналась Робин.

― Я так и думал, что вам понравится, ― Лонгкастер выпустил клуб сигарного дыма, затем сказал: ― Сомневаюсь, что Флитвуд далеко уехал, если только его не занесло сильным течением. Возможно, его выбросило где-нибудь на берег... Маленькие дети тыкали в него пластиковыми лопатками...

― Вы не боитесь, что он мог покончить с собой?

― Нет, ― ответил Лонгкастер, ― нет, я могу честно сказать, что ни на секунду не переживал на этот счет.

― Похоже перед тем, как исчезнуть, он находился под большим давлением, ― заметила Робин.

― Не знаю, как насчет давления, ― протянул Лонгкастер, ― он вышел отсюда, пошатываясь под тяжестью первоклассного изделия семнадцатого века из голландского серебра. Вы считаете это поводом для самоубийства? Или это поведение молодого человека, который не в состоянии понять, как выразился Вудхауз, «тонкого различия между meum и tuum»[96]?

― Вы обратились в полицию, не так ли? ― спросила Робин.

― Естественно, но наши бравые полицейские не слишком заинтересованы в возвращении имущества таким, как я. «У вас же есть страховка, не так ли?» ― поют они рефреном. Однако вы можете сказать Десиме, что, как только я узнаю, где находится медуза, я направлю полицию в нужном направлении. Я уверен, что к этому времени он уже понял, что ту штуку невозможно продать. Ни один уважаемый дилер не притронется к нефу без подтверждения законного права собственности. Это особенно прекрасный и самобытный образец такого рода изделий, и, к несчастью для медузы, его можно увидеть на фотографиях комнаты «Достоевский», ― Лонгкастер еще раз затянулся сигарой и спросил: ― А вы знали, что я выиграл неф у его отца?

― Да, я знаю, ― ответила Робин.

― Мы с Питером вместе учились в Итоне. На самом деле, этот неф изначально принадлежал не Питеру, а его жене. Она была в ярости, когда узнала, что он натворил. До того, как Питер женился на Веронике, у него не было горшка, в который можно было бы помочиться. Медуза, как и он, надеется жениться на деньгах.

Лонгкастер указал длинным пальцем на фотографию на стене, на которой были изображены двое мужчин ― в одном можно было узнать более молодого Лонгкастера, а у другого было худое, беспечное лицо ― и три женщины. Одна из них, которой на вид тоже было около сорока, носила очки и выглядела довольно сурово. Две другие были моложе, одна темноволосая, другая светловолосая, и обе очень красивые. Все пятеро позировали ― женщины в бальных платьях, мужчины в смокингах ― на фоне гигантского замка, над которым развевался желтый флаг с изображением черного льва.

― Это Питер и Вероника, ― сказал Лонгкастер, ― Женщина в очках ― Анжелика, сестра Питера, тетя медузы. Я ей не нравлюсь, о чем, я уверен, она бы вам сказала, если бы вы с ней поговорили, ― Лонгкастер еще несколько секунд бесстрастно смотрел на фотографию, прежде чем снова заговорить. ― Не уверен, но, думаю, я, возможно, трахнул ее в те выходные. А эта темноволосая женщина ― моя бывшая подружка. В то время я сопротивлялся ее откровенным намекам на то, что мне следует обойтись с ней как с честной женщиной, но я наслаждался холостой жизнью.

― Это дом Флитвудов? ― спросила Робин, разглядывая средневековый замок на заднем плане.

― Конечно, нет, черт возьми, это Гравенстен[97], ― фыркнул Лонгкастер.

Он осушил свой бокал, затем наклонился и еще раз нажал на медный звонок. Официант открыл дверь через несколько секунд.

― Только мартини. Ей ничего, она филонит.

Когда дверь снова закрылась, Робин сказала:

― Один человек, свидетель их отношений, сказал мне, что Руперт искренне любил Десиму. Он не считает, что Руперт был с ней из-за ее де...

― Чушь собачья, ― рявкнул Лонгкастер. ― Никто не свяжется с Десимой из-за ее красоты или обаяния. Они вдвоем были похожи на Траляля и Труляля, только представьте себе этих луноликих детей. Что не так? ― спросил он, как поняла Робин, в ответ на выражение ее лица.