Страйку хотелось бы верить, что Мёрфи сорвался, но он понимал, что это слишком большая надежда.

― Почему? ― спросил он.

― Он работал над бандитской перестрелкой, где пострадали дети.

― Я слышал.

― Так вот, это он все запорол. Арестовал бойфренда матери, который, надо признать, жестокий и мстительный ублюдок с судимостями, но у Мёрфи не было ни единой улики.

Страйк, полагавший, что Робин уже в курсе дела, понимал, что даже если это не так, он будет выглядеть полным говнюком, если начнет обсуждать с ней эту тему, поэтому не стал развивать ее дальше.

― Кстати, я проверил по твоей просьбе алиби Келвина Озгуда, ― сказал Уордл. ― Все чисто. Он, как и говорил, действительно был в Манчестере.

― Так я и думал, но стоило убедиться, ― ответил Страйк, пододвигая один из пластиковых контейнеров к Уордлу. ― Попробуй, это вкусно.

Полицейский наложил себе порцию курицы под соусом Мадрас. Казалось, он за последнее время похудел, но, в отличие от Страйка, он и раньше не страдал от лишнего веса. Когда они со Страйком познакомились, Уордл выглядел по-мальчишески привлекательным, но сейчас, спустя семь лет, он постарел куда сильнее, чем следовало ожидать, и виски его заметно поседели.

― Эта Айверсон, ― сказал Страйк, ― смотрела аккаунт Оза в Инстаграме? Робин выяснила, что пропавшая девушка, Сапфир Нигл, писала ему.

― Не знаю, ― ответил Уордл. ― Наверное, она считает, что мы с тобой чересчур дружны, чтобы делиться со мной серьезной информацией. Зато мне известно, что команда сильно злится на Трумана. Ты в курсе, что он масон?

― Да, ― сказал Страйк, радуясь, что Робин нет рядом и она этого не слышит.

― Ходят слухи, что Труман хотел, чтобы этот труп оказался телом Ноулза, чтобы отвлечь внимание от места, где произошло убийство. Никому не нужен скандал с масонами в полиции... Ты знал, что тех четверых парней с Уайлд-Корт исключили?

― Да, знал.

― Теперь пытаются понять, как Райт и его убийца добрались до магазина, потому что на записях с камер их нигде нет.

― Там же был замечен и «пежо», так?

― Это та серебристая машина, которая, как в полиции думают, забрала убийцу в три часа утра?

― Да. Полагаю, ее пробовали отследить?

― Да, но безрезультатно. Они просматривают записи с камер, но машина скрылась в жилом районе и исчезла.

Страйк как раз снова взял в руки нож и вилку, когда зазвонил его мобильный. Увидев, что звонит Робин, он тут же ответил.

― Привет, можешь говорить? ― спросила она. Воодушевленный тем, что она позвонила, а не отправила электронное письмо, Страйк сказал:

― Да, конечно, дай мне минутку.

Он поднялся из-за стола и указал на входную дверь, давая Уордлу понять, что ему нужно уединиться для разговора.

― Да, ― сказал Страйк, выйдя из квартиры Уордла на лестничную площадку, ― говори.

― Я в приемном покое… Со мной все в порядке, ― быстро добавила она. ― Оглобля здесь, с сыном. У мальчика большая рана на лице. Укус. Страйк, кажется, я понимаю, что происходит.

― Что?

― Собаки. Бойцовские псы. Мальчика укусили в том доме на Карнавал-стрит, куда перевезли животное из сарая на участке. Когда они зашли туда, на них не было ни царапины. А через двадцать минут Оглобля почти на руках вынес сына, и у того все лицо было в крови.

― Черт, ― Страйк вспомнил заброшку под Ипсвичем. ― Собачьи бои. Вот оно что, да? Деньги идут на ставки или на покупку собак... Хорошо, отличная работа, теперь мы знаем, с чем имеем дело. Если повезет, врач, увидев характер травмы, сам вызовет полицию.

― Оглобля, кажется, в бешенстве. Готова поспорить, он будет давить на мальчика, чтобы тот не говорил, что случилось на самом деле ― скажет, что это была бродячая собака или что-то в этом роде.

― Да, скорее всего, так и будет. В таком случае нам придется самим прижать его. Теперь, когда мы знаем, что нужно доказать, это проще простого. Кстати, ты что-нибудь решила по поводу того «лендровера»? ― спросил Страйк, стараясь и дальше поддерживать эту чуть более дружелюбную атмосферу.

― Да, я договорилась посмотреть его в воскресенье днем. Ладно, мне пора, мальчика уже забрали накладывать швы.

― Хорошо, пока, ― сказал Страйк и вернулся к Уордлу, который как раз открывал вторую бутылку лагера.

― Робин, ― пояснил Страйк.

― А, ― кивнул Уордл.

― Слушай, я благодарен за информацию, ― снова садясь, сказал Страйк. ― Приятно знать, что в столичной полиции еще остались люди, которые не считают меня мудаком.

― У них своих мудаков хватает, ― сказал Уордл, и Страйк отметил про себя это «у них» вместо «у нас».

― Ты всерьез говорил о том, ― спросил он, ― что собираешься уйти?

Уордл отпил пива, прежде чем ответить.

― Не знаю, ― сказал он. ― У меня мать недавно умерла.

― Черт, ― вырвалось у Страйка, который не знал об этом. ― Соболезную.

― Спасибо. В прошлом месяце. Она так и не оправилась после смерти моего брата, ― сказал Уордл. ― Это разбило ей сердце.

Слова давались ему с трудом, как будто каждое из них застревало у него в горле и их приходилось с усилием выдавливать из себя.

― Она отказалась от второго курса химиотерапии… воспитывала нас двоих одна. Мы были смыслом ее жизни. Смерть Терри подкосила ее, потом Эйприл ушла от меня, и она почти перестала видеть Лиама.

― Лиама?

― Моего сына, ― Уордл едва заметно улыбнулся. ― Того самого мальчика, что я недавно укладывал спать.

― А, да, конечно.

― В общем… Мама оставила куда больше денег, чем я ожидал. Незадолго до смерти она получила наследство… так и не успела им воспользоваться. До того, как ее не стало, я все твердил себе, что будет безумием бросить работу и лишиться пенсии, но с тем, что она оставила, я смогу обеспечить Лиама.

Полицейский вздохнул и сказал:

― Может, пересядем на более удобные места? Иногда я провожу тут всю ночь за ноутбуком, и жутко затекает задница…

В гостиной стоял комплект мебели из трех предметов, телевизор и почти больше ничего. Как только Страйк переступил порог, приглушенно донесся детский вопль: «Папочка!»

― Черт, ― пробормотал Уордл и направился в спальню.

Страйк опустился на диван с бутылкой лагера в руке, уставившись в экран телевизора и думая об этом жалобном ― «папочка». Он никогда в жизни не обращался так ни к одному мужчине, потому что самым близким человеком, которого он мог бы назвать отцом, был Тед. Когда-то очень давно, еще будучи мальчишкой, он мечтал сказать это Рокби, называть его «папой», но так и не смог. Страйк даже ребенком был педантичен до крайности. Не станешь же звать папой человека, которого видел десять минут. Он представил, как малышка, которую недавно родила Бижу, называет его «папочкой», и снова глотнул пива.

Мультфильм, который смотрел сын Уордла, закончился. Его сменила какая-то юмористическая викторина по новостям, и Страйк вдруг понял, что смотрит на лорда Оливера Брэнфута, который сидел, сгорбившись, за подсвеченной трибуной рядом с молодым комиком.

Крупный, тучный, с покатыми плечами Брэнфут был в костюме, в котором, казалось, спал. Темные волосы были либо ужасно пострижены, либо нарочно взлохмачены, а большой мясистый нос и нависшие веки придавали ему карикатурный вид гигантского садового гнома.

Ведущий викторины задал вопрос:

― Про что президент Трамп на этой неделе сказал: «Враги все время твердят, что это ужасно»?

Брэнфут первым нажал на кнопку.

― Пво свою пвическу? ― произнес он певучим голосом, вызвав легкий смешок в зале. ― Пвавда, ― с невозмутимым видом сказал Брэнфут, моргая и глядя на зрителей в зале, будто удивленный их реакцией. ― Севьезно. Иначе и быть не может.

― Кто бы говорил, ― бросил комик, сидевший рядом с Брэнфутом, чем вызвал очередной слабый смех.

― Боюсь, я воспвинимаю этот комметавий как севьезное осковбление, ― с притворным достоинством заявил Брэнфут. В телеэфире он всегда, казалось, старался использовать больше слов с буквой «р», чтобы подчеркнуть свой забавный дефект речи. ― Может, я и не Вичавд Гив, но я не вазгуливаю с чем-то похожим на хлопья для завтрака на голове.