Как оказалось, Нилрем не вызвался принять участие в пляске маскарада, по причине очень важной — поддержание лица. Нилрем Грейрат — Панацея, известный по всему миру целитель, который помогает людям практически даром.

Карс Бладлайн не был прихотлив в выборе места для покупки. Если Анна-Роуз на пару с Ариэль и не подумали лезть на рынок, то вот Владыка Детей Ночи сразу же направился к этим «пыточным». Почему «пыточным»? Да-к посему, что Ариэль негде переодеваться, о ширмах здесь не слышали! Стоя на своеобразном деревянном пьедестале, она оголяла свою белоснежную, королевскую кожу перед нищими и рабами… Как какая-то баба, а не барышня!

Ушат стыда захлёстывал её, а каждый дюйм открытой кожи, казалось, увеличивает пары глаз, смотрящих на неё, в сто крат! Столь редкий вид публичных унижений не мог не возбудить больную голову принцессы.

Прохожим старикам и детям давно как все равно на очередную стеснительную даму, единственные кто взаправду обращал внимание на извивание Ариэль (придумавшей на свою голову целый Колизей зрителей с собой в центре), так это молодые парни, реже, мужики, но и то, потому что девушка в порыве наслаждения от унижения легко могла взять и застонать.

Как признание полного провала, обойдя все закоулки, побывав на всех дощечках для переодевания, Карс был готов пасть на четвереньки.

Доковыляв до места назначения, их угрюмые морды встретились с Грейратом, потирающим глаза.

— Меня подводят глаза, или вы ничего не нашли?

— Мой Бог! — дай больше места, и Карс без раздумий упадёт биться лбом о землю. — Это просто невозможно! Я не знаю, как это объяснить, но все, что бы не надела Ариэль превращало её в женщину с загадкой! Эту девушку просто невозможно сделать незаметной, это какое-то проклятие.

— Я тебя услышал, — переведя внимание на принцессу, Нилрем задал второй вопрос: — Что скажешь в своё оправдание?

— Мне нечего добавить, — ответ Ариэль опустошал. Ариэль опустошала своим видом. Причин для волнений на самом деле нет, просто кое-кто слишком перевозбудился… несколько раз, и сейчас у этого «кто-то» момент катарсиса и отрицания реальности, точнее равнодушность ко всему и всем.

— Это удивительно, что вы не смогли найти ничего подходящего, — по большей части Нилрем косился на молчаливую Анну-Роуз. — Но не критично.

И тогда, как по божьему велению, Грейрат достал непримечательное платье.

— Заранее скажу, оно ношенное. У одного старика, которого я вылечил, была внучка… Не представляю, что ей пришло в голову, но вместо привычных монет или еды, она оставила свое поношенное платье, а сама убежала.

— Какая странная история, — протянула Анна-Роуз. Поведя плечами, она откинулась на спинку, закинув ногу на ногу. Носок непроизвольно стал чертить в воздухе перевёрнутую восьмёрку.

«С чего бы ей сбегать?» Подумалось Роуз, «Дело явно шло к плотским утехам, а тут такая резкая концовка, будто кто-то сверху все оборвал… Ах! Мари! Мари-Мари, неужели в образе тучного мужчины ты проследила за ним и каким-то образом принудила к бегству благодарную крестьянку?!» Догадка явно содержала несколько пробелов, об остальном и говорить стыдно, ведь то, что держится на белых нитках не заслуживает упоминания. «Ну как же так! Такая хорошая девочка, а сидит на твоем месте другая. Ку-ху-ху! Погодите, это же я! Какая жалость!»

Анна-Роуз была из тех, чей разум целиком или частично, поддался горьким яствам. И раньше барышня не прочь была смешать свой стыд с гремучим удовольствием. Словно шипучая и гремящая пена на кончине злосчастного языка, и грустно, и в то же время очень освежает. Игра светотени, яркое и темное, все это принуждало уста Анны-Роуз потихоньку ползти вверх. А чтобы не скатиться по морально-нравственным ступенькам в самый низ, она считала себя хорошенькой, самой доброй.

«А ведь, какая же я великодушная» в моменте подумалось Роуз. И хорошо ей понимать сей факт. «Быть доброй девушкой не так и плохо. Я ведь могла давным-давно подставить Мари — свою подругу, однако делать так не буду. Добрый человек не поступает так с другими, даже если это принесет ему радость».

Сегодня, Анна-Роуз в очередной раз взглянула на отношения Мари и Нилрема, с позиции своей искаженной реальности. Признавая силу отношений, но не прочность, барышня облизывала губы в жадном эгоизме.

Кроме четырех, сверкающих светом индивидуальности, персон, группа полнилась и тем, на кого не особо то и смотрели. Мари давно уже не красилась так тяжело как раньше. Слой красок истончился, а кое-где и вовсе он пропал. Для лучшей маскировки дама куталась в шарфы, воротники и прочие вещички, оставляя, по сути, сверкать одну лишь линию краснющих глаз. Первая неделя прошла в тяжёлом напряжении. Хлипкая уверенность млела каждый раз, как приходилось взаимодействовать с кем-то кроме Анны-Роуз. Нилрем так ни разу и не посмотрел своим духовным глазом на провожающего кучера. Удивительное умение, которым Грейрат не привык раскидываться на каждого встречного. Неудобство заключалось в том, что после его использования глаз приходит в негодность и приходится его чинить. При необходимости или неизгладимом желании познания не жалко, но каждую мелочь рассматривать — увы и ах!

Опознать Мари за все последующие дни, по словам все той же Анны-Роуз, мог и может Владыка Карс. Он, не вхож в ближние круги друзей барышни, и милосердия не проявит, в отличии от той же Ариэль (ведь если так случиться, и принцесса Асуры поймёт подвох, она, вполне возможно, опустит инцидент)

Если же худшее случится, исход имеет несколько концовок. Анна-Роуз пообещала взять «поводья» в свои руки и убедить Карса принять правила «игры». Почему же так не сделали с самого начала?

Все потому что даже любимой Анне-Роуз не по силам перебить авторитет Нилрема Грейрата— Бога Детей Ночи.

Не стоит думать, мол всю поездку Мари картинно обживалась и мастерски выдавала себя за иную личность. Не счесть тех маленьких деталей, которые неизбежно вылезали по пути. Сама Мари не раз имела смелость подставиться, когда, к примеру, в уединении обсуждала важные дела с Анной-Роуз.

Одна неделя за другой, катились круглые колёса, катилась матушка-судьба.

Чем дольше Мари оставалась незамеченной, тем проще ей дышалось. Поводья больше не казались неподъёмными канатами, кони, вроде бы, переставали коситься с подозрением и солнце расцветало, а за ним уверенность крепчала.

Два долгих месяца остались позади. Столица Асуры близка как никогда прежде. Так что могло пойти не так? Погода, взмах крыльев бабочки, маленькая кочка, да что угодно здесь подставьте и вот итог — Мари чихнула. Громко, не по-мужски, совсем-совсем девчачьим голоском.

Карета двигалась все так же, как и прежде, но вот внутри все стихли, как в немом кино. Мари, которая отвыкла побираться вдруг зашуршала котелком. А тот, на горе, умным оказался и выдал свой итог — узнали.

Вмиг к лицу прилип румянец, сердечко завелось вдвойне активно.

Приоткрылась створка — окошко между кучером и пассажирами — оттуда показались звуки:

— Нездоровится?

Вы будете смеяться, однако за два долгих месяца, Нилрем впервые заговорил с кучером. Ещё бы знать причину этой небольшой заботы

«Он знает?!» Воскликнула Мари, сгорбившись сильнее.

— Н-нет, все в порядке, — выдавливая из себя грубый голос и в то же время делать его как можно тише задача не из простых. Выступившая на лбу испарина говорила за Мари больше тысяч слов.

— М, — Грейрат прищуром глянул в маленькое окошко, но увидев там лишь спину кучера, недовольно скомандовал: — Останови повозку.

— Ум, — кивнула Мари, внутренне припоминая речь, которую заготавливала для этого момента. Прошло два месяца! Мари не рассчитывала водить за нос Нилрем столько времени! Расчет был на дни или несколько недель. Прямо сейчас, Грейрат вышел из повозки и направлялся к кучеру с явными вопросами. Внимание, которым Мари все это время была обделена, наконец сфокусируется на ней одной. Ложь уподобится стеклу и треснет, паутиной расходясь все глубже и обширнее, пока правда не вырвется наружу.