К вечеру, отважные кони уже были запряжены в повозку, Нилрем сидел на «колзе» при парадном черном плаще с белым меховым воротником. Его золотую шевелюру украшала выделяющаяся диадема цвета серебра. Лавровые листья, как большие, так и мельче, органично сплетались с красными точками, то ли рубинами то ли ещё чем, очевидцы так и не смогли разобрать из чего сделаны камни, однако кивали красоте и изяществу. Сегодняшний Грейрат вообще поражал количеством «цацок» которые он на себя навешал. С мочек ушей свисали капли алых серёг, руки украшали золотые кольца и перстни, кисти извешаны блестящими браслетами. Могли бы зрители видеть сквозь плащ, то узрели б и дорогущие цепочки на шее.

Обилие ценностей спасала одна заметная любому человеку деталь. Что цепи, что кольца и браслеты, все будто бы делались одним мастером, из единого набора. Красные кристаллы — рубины, или как правильнее, кровавые кристаллы в чьей структуре прячется буйство маны, вот деталь, которая соединяет все украшения в единую гармоничную систему.

То, что Нилрем решил нацепить все это великолепное безобразие на себя значило одно — он едет за победой. Ну а так же, как же мог, такой человек как Панацея, взять и упустить момент прилюдного показа собственного сияния. Возможно время подобрали неудачно (как никак, а хмурый вечер не позволял его сокровищам блистать по-настоящему), но вот толпа собралась приличная.

Пока Нилрем купался во взглядах зависти и восхищения, Тома, как бы мягче выразиться… Тома думал, что сумеет отказать.

Припёрся во двор буквально в том, в чем совсем недавно подметал полы аудиторий, поскольку юным духом верил в чудо. Чуда не случилось, случилось даже хуже, ведь если он сейчас такой весь выйдет и зайдет в карету, его же высмеют и коту под хвост новообретенная репутация отличника и примерного студента, которую он незаметно для себя заработал.

Скрываясь в толпе, Тома выглядывал возможности протиснуться в проход к себе в общагу. Ему было очень важно без лишней суеты прилично себя одеть и причесать. Ульберта поджимало не только время, а юноша видел, Нилрем ещё полтора часа может разговаривать в группе учителей и Ректора, растрясывая золотые побрякушки и обещая золотые горы. Но так же, патрулем, здесь ходила смурная Касами. Парень совершенно не понимал эту короткостриженую шатенку с шортами под юбкой, но знал, лучше с ней сейчас не встречаться тет-а-тет.

Так, на согнутых ногах, Тома успешно избежал опасных участков и как можно скорее прибежал к себе. Поскольку времени в обрез, в незамысловатый мешок полетело главное — пяток трусов с носками. В спешке Тома разбил любимую чашку, разодрал ладонь до крови, натягивая штаны поскользнулся, и едва не разбил зеркало, оставив на нем удивительно ровную трещину. Покидая комнату, Тому совершенно не заботил её внешний вид, а ведь по его отбытию, пришедшая сюда Касами (с… личными мотивами) застанет комнату в таком беспорядке, что первой её мыслью будет: «Здесь кого-то насильно убивали?!» Скользящие пятна крови, осколки фарфора на полу и разбитое зеркало, кто бы подумал иначе?

Возвращаясь из будущего, Томе ещё только предстоит вытерпеть будущий разговор, а сейчас же, к нему пристали две знакомые зверолюдки.

— Э-э?! Вы зачем меня тянете? — Ринния и Пурсена подобрали парня за руки и поволокли по типу обессиленного заключённого к месту выезда.

— Босс приказал тебя привести, ня, — кошка непривычно для себя говорила на тон ниже, она была не в настроении.

— Она думает, что ты собирался сбежать, — Пурсена тоже не отличалась особой радушностью, возможно потому что рядом с ней не было закуски?

— Да я бы ни за что! Я просто собирался, вон, видите, полная сумка, — слова Томы водой о стену, просто разбрызгивались в стороны. Ульберт не только ухом, но и носом чуял, что-то их подавляло.

С этим «что-то» спустя несколько минут он и встретился.

— Ох… — единственное что выдал Тома, когда увидел Мари.

Потерянная… нет, забытая и сломленная девушка. Ужасные красные круги под глазами ясно давали понять, что было причиной.

«Не так. Высохшие слезы, лишь следствие, причина сейчас радостно делится наставлениями там, у толпы жаждущих» Тома был поражен до глубины души этим откровением.

Мари, стоило парню явиться, обвела его пустым взглядом. Смотрела ли она на него вообще? А что у неё сейчас творилось в голове? О чем она думала? Эти мысли были лишние, но Ульберту никак не получалось их отрезать.

Подошедшая к нему юная девушка не вызывала привычной опасности. Она больше не создавала образ львицы. Хотелось её пожалеть, возможно она сама хотела, чтобы её пожалели, обняли и согрели.

— Не смей, — голоса Мари резал слух. Пустые светила хмурились, выражали бессилие и боль. Девушка взяла Тому за грудки и… Перешла на воротник, поправляя его. — Не смей жалеть меня, — более чётко повторила она.

— Но я…

— Молчи, — одного слова было достаточно. Мари перешла от жакета к ремню и штанам, полностью осматривая прикид парня. В её касаниях не было чего-то большего или особенного, как могло показаться. Ульберт ощущал в этом, некую материнскую черту. Словно уставшая мать приводит нерадивое дитя в порядок, перед тем как выпустить к другим ребятам. — На твоем месте, должна быть я.

По удивленным темным глазам Томы можно было заключить — юноша не знал.

— Да, — барышне нелегко далось это «да». Она мотнула головой, вымученно улыбнулась. — Из нас двоих, он посчитал тебя достойнее.

«Нет! Ты неправильно поняла!» Чуйка самого неудачливого человека, взвыла лютым паром, обжигая спину.

— Ты не.!

— Тише, я же просила, — Мари закрыла его рот ладонью, после чего щелкнула пальцами обращаясь к подопечным. — Выведите его к Нилрему. Том, будь умницей, помалкивай и не опозорь величайшее чудо нашего времени.

Как только подхалимы взяли Ульберта в свой оборот, он не церемонясь выкрикнул:

— Ты ошибаешься! Он тебя не бросал! Послушай меня! Нил…

К сожалению, но стать той самой тростинкой, за которую цепляются надежды у Томы не получилось. Не получилось по простой причине — в ней не нуждались.

— Я знаю… — Мари достала из кармана маленькое, размером с два ногтя алое сердечко. Инкрустированное в золотую цепочку, оно неплохо переливалось на солнечном свету. Красоту сию, прижали близко к сердцу настоящему. — Я верю…

Мари разжала кулачок и высвободила цепь с магической драгоценностью. Кулон в форме сердца оказался там, где ему и положено, на красивой лебединой шее. И все же… Опасность, исходящая от одиночества, казался тем страшнее, чем дольше от её глаз отдалялась тень кареты.

Она провожала Нилрема на бой грядущий беззвучными словами, мольбой… к кому-то, возможно даже к богу и верой в силы которые направят его ум, смекалку и успех к нужному итогу. Мари готова поступиться, если это принесёт реальный результат, если этот результат решит его судьбу в положительном ключе…

Однако есть те чувства, которые не выключить из большой нужды, их не унять по приказу короля и даже бога. Нос Мари затронул запах той эмоции которой она страшилась больше, чем огня. Запах ревности, он, на удивление пропитывался сыростью подвальных помещений, затхлой пылью, землей, мокрой глиной, что не дает вдохнуть на полную катушку.

А кроме этого, ощущались нотки чего-то большего чем просто ревность.

На улице садилось радостное солнце, а гомон провожающих ещё не стих, и только для Мари, сей радостный момент, таил в себе озоновый озноб. Из чистого небесного материка вычленялась синева — небо более не глубокое и синее, оно затянуто одеялом грозных туч, а в воздухе, как заведено, набиралось напряжение. Как перед бурей. Ухватитесь же за этот нудненький мотив, когда ты, маленький и слабый человек, созерцаешь чудные порывы матушки природы, и понимаешь ведь, и чуешь ведь, тот запах сырости земли, то напряжение, что создаётся не тобой и контролировать его банально невозможно, все это признаки того предвосхищающего рыка, что прогремит меж небом и землёй, когда они со вспышкой яростной сойдутся.