Парни отправились в заброшенное поместье Ульбертов, которое так красочно намекало Нилрему о смерти его хозяина. С целью осмотреть мастерскую или исследовательскую, Грейрат внимательно выслеживал сквозь мокрый камень, полчищ мокриц и насекомых, крупицы знаний.
Над Томой, как и над великим магом парили светящие шары (напомним, что это результат простейшей магии призыва).
Уже порядком насмотревшись на немытые пятна непонятного происхождения, которые так неудачно попадают под башмак на каждом шаге, уши Ульберта начинали вять от описания Грейрата. Ему то уж никто рот затыкать не смел, и он не на шутку разошёлся, сквернословя много больше чем на уроке или в обычном разговоре.
«Все, потому что здесь нет той девушки?» Тома предполагал в верном направлении, и думал бы ещё очень много, если бы ругань не перешла в ключевой вопрос:
— Почему ты все забросил?
Тома едва не сбился с шага, но устоял, и только тихо сглотнул слюну. Ульберт, как направляющий, двигался впереди, но даже таким образом, Нилрем знал, что тот неловко отвел взгляд к стене.
— Понимаешь, — и вновь затихло юное эхо, Тома переступил кусок стены, что отвалился. — Как бы сказать, здесь же, большую часть времени все так и было.
Кинув рукой, мол: «Посмотри» на разоренный временем коридор, что не щадил ни потолки, ни стены, Тома продолжил воспевать о том, как несправедлив был мир к его великому предку. Не ценили они исследования О’Лена, и только гильдия магов, по старой памяти ещё кое-как выделяла средства на продолжения. Проклятия, они же, в одном государстве запрещены, во втором, за знание подобных искусств на тебя начнут гонения, и в общем-то, о них не то, чтобы много информации в открытом доступе. В последнюю очередь, потому что накладывать проклятья уже никто не умеет.
В общем грустил, но трудился дедушка Томы над исследованиями, и не до поместья ему было. Последние гроши отбирал мальчишка — сам Тома, которого и покормить, и приодеть и в академию записать. В общем, и целом, Ульберты давно опалая семья, от которых остался только один представитель.
Правдой ли являлось душеизлияние парня, Нилрем знать достоверно не решался. Однако ловил маг взгляд зачарованных очей. Тома явно видел в этих коридорах не пугающую темноту и тихую коррозию, а светлое пятнышко ностальгии. Глаза же его вышли из этой темноты из её развалин и иллюзий. Не проживший здесь свое детство человек, не поймет, каково это вырасти в разрухе и любить её.
Бардак снаружи, общая угнетаемость колонн и полуразбитых фресок, на которых более не узнавался силуэт человека, сменялись порядком и приемлемой чистотой, стоило начать двум парам ног подходить к заветному ковчегу.
Как поведал Тома, только половина поместья жила в разрухе, вторую ещё кое-как спасал О’Лен и собственно, сам парень. Однако, последние годы Ульберт младший совсем забросил это дело, и тут и там, в экс-чистоте являлись шелковые сети пауков да пробегали крысы и ящерицы. Из верхних окон в просторную библиотеку врывались белые лучи и освещали они книги аки тех актеров и актрис прожекторы.
— Мрачновато, — в сотый раз не удержался от скептического комментария Нилрем. Ему не составляло труда попрекать Тому, а тому не составляло труда принимать все это ближе к сердцу чем требовалось. Парень и вправду смущался этого поместья. Ему становилось донельзя стыдно, ведь он не следил за собственным наследием. Словно прохожие увидели его грязное нижнее белье…
— Здесь всегда так было, — стараясь не подавать виду, какие сильные желания провалиться от стыда под землю его одолевают, юноша ушёл вперёд. — Кстати именно отсюда я принес тебе литературу. На самом деле все эти стеллажи заполнены литературой только наполовину, вторая часть — исследования и черновики дедушки.
Здесь было чему подивиться, однако и чего-то невозможного Грейрат не видел. Сотни и сотни книг, тысячи и тысячи страниц размышлений. Как никто другой, Нилрем понимал О’Лена, ведь никакой бумаги не хватит, чтобы записать все мысли.
И вот оно. Исследовательский центр. Ядро, нет, мозговой катарсис всего, где создавались инновационные идеи и предложения. Место, где Ульберт О’Лен медленно сходил с ума…
Помещение по своей площади и вправду являло собой цельный класс. Здесь запросто поместится аудитория с местом под кладовую для реагентов и ещё останется место под стульчик аспиранту. Да и света здесь куда как больше, а под ногами более не цокал камень, но скрипел старенький паркет.
У стен жалобно жались доски, которые полностью наполнены белыми кругами, на столах, складываясь в города из башен, залежались старые листы бумаги. То тут, то там, виднелось незаконченное слово, действие и шаг. Словно будь здесь чашка ароматного чая, она ещё бы не остыла.
— Тома, ты что-то трогал отсюда? — первым делом, Нилрем направился к доскам.
— Нет. Я понимаю, что здесь могло быть что-то важное. Да и жаль просто так выкидывать отсюда труды всей жизни деда. Но я обещаю, что проведу полную инвентаризацию и выброшу весь хлам…
Юношу грубо перебили, сводя на нет его уверенный голос.
— Глупец, мозги из головы своей выброси, вот где остался хлам. А эти записи не смей и пальцем трогать. Не дыши в их сторону!
— Обидно, знаешь ли. Это все же мое наследие, — Тома и сам нередко проводил здесь время. Он помнил, как трудно и скучно здесь было оставаться подолгу в детстве. Сейчас же, он решил пройтись по верхним, титульным листам исследований. — Методы рациональной магии? Что это? Впервые слышу…
— Удивительно что ты вообще ведаешь, как зовут твоего дедушку, учитывая, как мало ты знаешь о его трудах.
Один обиженный взгляд, Нилрем, как-то переживёт.
Юный маг же собирался с мыслями. Он решал один очень важный вопрос. Перевозить ли все это в новую мастерскую, которую как специальному студенту, академия может выделить, или же уйти во тьму и самому проводить здесь свои дни. И у одного, и у второго метода есть свои плюсы и минусы. Ведь перенос всего в одиночку займет немало времени, а даже если Нилрему помогут трое или четверо верных людей, это всё равно займет по меньше мере месяц. Ульберт О’Лен накопил достаточно знаний, дабы их невозможно было вынести руками в краткий миг.
И прежде, чем вопрос решился, левое ухо Панацеи резко среагировало на незаметный звук. Звонкий, как от цокота шагов идущего.
— Кто-то сюда идёт, — обернувшись на вход, Грейрат пропустил недоумевающие слова Томы о том, кто мог за ними следить. Нилрем быстро его поправил.
— Не обязательно следили. Это заброшенное поместье, кто знает какие оборванцы здесь ночами греются.
— Что?!
Громкий вскрик Томы заставил Нилрема тут же на него шикнуть и щелкнуть по лбу пальцем.
— Не кричи. Ты как думал? Пустая усадьба долго не пустует. Ты перестал за ним приглядывать, а здесь уже завелись крысы.
По пути сюда, ни Ульберт ни Грейрат не заметили каких-то признаков проживания, впрочем, они обошли далёко не все комнаты, коридоры и закоулки. А меж тем, шаги становились уже слышны для обычного человеческого слуха Томы. Он точно так же насторожился, поправив воротник, который начинал невесомо сдавливать шею и взвинтил тело как пружину, но, что самое главное, пошёл по стопам ближнего своего, и спрятался вместе с ним за стеллажом, дабы встретить непрошеных гостей зияющей пустотой.
Из полумрака, снимая сень коридора, переходя от звонкого на скрипучий шаг, в помещении прибавилось людей.
То без стеснения и совести своими алыми пугливыми глазами стреляла Мари, что от тревожности ухватилась за свой левый хвостик.
— И здесь их нет, — Мари обижено повела глазами, и бурча добавила: — Откуда же я тогда слышала звук?
Грейрат не спешил являть ипостась свою на проливной свет, наоборот, он все гуще прятался в тени, неуловимыми движениями, соскальзывая с глаз Томы, которому приходилось сильно так концентрироваться, дабы переводить взгляд то на великого мага, то на девушку. Его в одночасье пронзила узнаваемость выражения лица Нилрема. Ведь Ульберт сам принимал такое выражение, когда говорил свое фирменное: «Невезуха».
