Ее глаза широко раскрылись, и я думаю, она поверила, что именно эта новость так встревожила меня, потому что прекратила свои расспросы. Я не сказал ей, что мой отец умер. Лорд Алистер был для нее никем. Просто имя. Но я изредка говорил о нем, о матери, о Криспине. О своей сестре, леди Сабине, сестре, которую я никогда не знал, я, должно быть, говорил еще меньше.

Я перестал быть солдатом Империи давным-давно, в гулком трюме на борту "Бури". Один миг - один удар - перечеркнул столетия службы. Один удар и одно предложение.

Она была всего лишь Тавроси.

Она была для меня всем.

Некоторые древние софисты утверждали, что каждый из нас - хозяин и владелец самого себя, что мы можем делать что угодно - даже уничтожать себя, - лишь бы это уничтожение происходило по нашей воле. Но, как и всякая софистика, это мнение - пирит, а не настоящее золото. Наша жизнь находится не в наших телах, а в распределенных вещах, частично содержащихся в нас самих, частично в тех людях и институтах, которые составляют ландшафт нашей жизни. Часть меня жила в моем Красном отряде и в "Тамерлане", моем доме, точно так же как часть меня - самая большая часть - жила в Валке.

Так и часть Валки жила во мне, и живет до сих пор.

За долгие годы моего изгнания я много раз стремился к саморазрушению, с тоской смотря вниз на расплавленные камни канала и мечтая броситься с парапета. И все же я знал, что поступить так значило бы уничтожить ту частичку Валки, которая жила во мне - которая была одной из лучших частичек меня самого.

Об этом я часто размышлял в горькие ночные часы, бродя по залам своей виллы и по берегу, как призрак. В те дни я мало спал, желая, но плохо находя воды той древней, более сладкой Леты. Теперь я сплю еще меньше - и вместо этого вижу сны наяву, которые пришли ей на смену. Когда Кассандра вернулась в Дом Вулкана, три луны уже поднялись высоко. Я ходил босиком по черному песку и смотрел, как серебристые водоросли цветут и мерцают, как звезды, вдоль кромки воды. Казалось, я шел по Волшебной стране, во сне. ...или по самим рекам Времени.

Часто я представлял, что, возможно, снова встречу Валку под звездами Джадда, поднимающуюся, подобно Венере, из моря.

Ибо мертвые действительно говорят со мной, как они говорят со всеми нами.

Нужно быть софистом, чтобы отрицать, что это так. Любое дитя Алькаса дю Бадра - любой ребенок во всей галактике знает, что я говорю правду.

"Знаешь ли ты, мой мальчик, что мы живем в поистине прекрасном мире?"

Тор Гибсон шел рядом со мной. Его призрак - его память, если хотите, - шел по правую руку от меня, подол его мантии намокал в лунном прибое, хотя он держал ее в одной пятнистой руке.

Прошло три дня после моего визита к принцу и ужина с Кассандрой. Три дня и ночи, проведенные без сна, три дня тяжелой ходьбы по склону вулкана или по светящейся кромке моря. Есть безумие, которое приходит от недостатка сна, безумие и боль. Возможно, именно поэтому я увидел тень Гибсона, или как я ее увидел. А может, это была какая-то особенность моего зрения, какое-то другое воспоминание или что-то еще...другое. И все же он казался мне таким реальным, таким же настоящим и цельным, как Нима, когда я отправился на полуночную прогулку.

"Как красиво, не правда ли?" сказал я, остановившись, чтобы посмотреть на вокруг. Водоросли дрейфовали и сияли голубым и зеленым, как туманности, около наших щиколоток, а три луны - белая, белая и зеленая - сияли высоко в розовеющем отраженном свете могучего солнца Джадда.

"Чего ты боишься, Адриан?" - спросил старый схоласт.

"Боюсь?" Я не повернулся, чтобы посмотреть на него, зная, что, если я это сделаю, он исчезнет, как роса. "Я не боюсь, Гибсон. Я стар".

"Kwatz!" это слово прозвучало как пощечина, именно для этого его и придумали старые мастера дзен. "Ты делаешь вид, что твой лейтенант никогда сюда не приходил. Притворяешься, что письма нет. Притворяешься, что ничего не изменилось".

"Ничего не изменилось!" почти крикнул я, зная, как мой голос будет звучать на воде, и уверенный, что любому неофиту Школы, вышедшему на полуночную прогулку, я покажусь совершенно одиноким. Тогда я более мягко сказал: "Сьельсины. Наблюдатели. Империя. Все это не изменилось".

Голос Гибсона, казалось, исходил из моей левой руки, хотя его тень стояла справа. "Стало еще хуже, как ты прекрасно знаешь. Это и есть перемены. Большинство изменений - к худшему. Все перемены увеличивают энтропию, даже перемены к лучшему".

Энтропия. Это слово напомнило мне о угасании звезд, о той тьме в конце времен, которую я видел - мне показали - на вершине горы на Аннике.

"Это неизбежно", - сказал я. "Даже если бы я мог остановить сьельсинов - даже если бы смог - что-то еще разрушит Империю".

"Да", - ответил схоласт. "И это произойдет. Но ты действуешь не ради Империи. И не ради Императора".

"Значит, для всего человечества?"

"Для него".

Мне захотелось повернуть лицо, чтобы увидеть, сероглазый или зеленоглазый Гибсон по правую руку от меня. Молчание затягивалось. Прибой плескался вокруг нас. Три луны смотрели вниз без век.

"Почему твоя ноша должна быть легкой?" - раздался наконец старый, любимый голос. Старый вопрос. "Ты надеялся примирить человечество со сьельсинами. Ты не сможешь. Ты знаешь это. И ты знаешь, что должен сделать. Он показал тебе, что должно быть".

"Он показал", - сказал я и снова увидел другого Адриана, молодого и бравого, его лицо исказилось в кривой улыбке, которую я знал слишком хорошо.

Делайте, что должны, сказал он. Огонь по готовности.

Свет. Я видел, как этот всепоглощающий свет смывает прилив сьельсинов, их корабли, огромные, как луны, - все они были смыты огненным потоком. Но приказ отдавал молодой человек, а я... "Война - игра молодых, Гибсон".

"Kwatz!" - это слово снова прозвучало как удар.

"Разве я недостаточно страдал?"

"Ты будешь страдать еще больше, если не будешь действовать", - сказал он. "Мы, мужчины, - тягловые животные. Неужели ты забыл об этом? Борьбу?"

Я чуть не рассмеялся при этих словах. "Борьба!"

"Только борьба заполнит эту великую пустоту внутри тебя, дорогой мальчик".

"Борьба, - начал я, - создала эту пустоту, Гибсон".

"Ты не боишься того, что тебе пришлось пережить, Адриан", - сказала тень. "Ты боишься того, что должен сделать".

"Искать трудности, не так ли?" спросил я. "Это Братство сказало мне это. Были ли это слова Тихого? Часть послания, которое он оставил Братству для меня? Или это слова самого демона?"

Ответа не последовало.

Я нажал, все еще не отрывая глаз от сияющего моря. "Кто ты, Гибсон? Дух, посланный мучить меня? Или просто сон?"

Долгое время ответа не было. Затем на периферии моего зрения появилась пятнистая рука, скрюченный палец указывал на небо. "Она будет страдать, - сказал он, - если ты не пойдешь".

"Она не участвует в этом! Оставь Кассандру в покое!" прорычал я, надвигаясь на тень, уверенный, что из воображаемого лица Гибсона на меня будут смотреть зеленые глаза Тихого.

Вместо этого я ничего не нашел.

Я был один. Безумец, стоящий в сверкающем прибое, воды которого вздымались вместе с приливом. Сжав руки в кулаки, я долго стоял в тишине, прислушиваясь к волнам. Пар от далекого Гефеста, где его костры встречались с лагуной, клубился и извивался на ночном ветру.

"Вернись!" крикнул я. "Не впутывай ее в это! Ты слышишь? Она всего лишь девочка!"

Тишина. Полная и абсолютная.

Я был один.

В одиночестве я повернулся спиной к сверкающему ночному морю и трем лунам Джадда и, ссутулившись, пошел обратно через пляж с черным песком.