Но филактерия на его шее была моей. Я поднял руку – ту, что была изранена Иршаном, ту, что Тихий даровал мне, чтобы спасти мою жизнь на Арене, – и дотронулся до медальона-полумесяца.

Рука мертвеца поднялась одновременно с моей.

На «Буре» не было ни тронного зала, ни помещения для официальных приемов. Император решил обосноваться не в кают-компании, а в одном из трюмов. Солдаты Лина добросовестно прибрались там и аккуратно составили ящики вдоль стен. Офицеры и уцелевшие придворные – логофеты и андрогины – расселись на этих ящиках, как на скамьях в колизее.

Сейчас мне кажется, что они напоминали скорее присяжных, и в этом есть доля истины – они и в самом деле стали в некотором смысле присяжными.

Гарен Булсара с директором Райнхартом и Никифором разместились по одну сторону от его величества. Архиприор Леонора, вернувшаяся ко двору, стояла на привычном месте рядом с императором, своей черной мантией напоминая всем о вездесущей Капелле. Принц Александр сидел у подножия импровизированного помоста, как мы с Криспином сидели давным-давно, когда отец принимал директора Фена. Кажется, юный принц смотрел на меня с грустью. Или чем-то иным?

Лориан Аристид с рукой на перевязи двинулся ко мне, но я жестом попросил его остаться на месте. В глубине души мне стало стыдно. Когда он так сильно повредил руку? Когда ударился на Перфугиуме? Или когда я выставил его с «Ашкелона»? Рядом с ним стояли князь Каим Санчес Киаксар дю Отранто, снова надевший маску, леди Калима в оранжево-золотом платье, адмирал Серпико, капитан Афшарирад и другие джаддианские офицеры в бело-голубой форме. Ясные глаза князя посмотрели на меня из-под черной полированной маски, скрывавшей его дружелюбное лицо. Я остановился на шаг, чтобы окинуть взглядом импровизированные трибуны, и заметил на самом верху женщину в черном траурном одеянии. Тонкая черная вуаль скрывала ее лицо, но по отличительным знакам на форме сопровождающих ее мужчин я понял, что это Саския Валавар, прежняя герцогиня Перфугиума.

Поймав мой взгляд, она едва заметно кивнула, и я почувствовал, что она более других в этом просторном трюме понимает мою боль. Эта боль стала сильнее, когда я криво улыбнулся ей в ответ. В ее полускрытых глазах я заметил тот потухший свет, что видел в отражении мертвеца, и отвернулся.

Кесарь сидел не на Соларианском престоле, а на простом табурете. Его церемониальные доспехи забрали в чистку; на нем не было ни мантии, ни короны, ни даже красных бархатных перчаток. На всей «Буре» не нашлось подходящей белой одежды, поэтому он облачился в черную офицерскую форму, подпоясавшись красным кушаком.

Не прозвучали серебряные трубы, визжащие гитары не грянули «Вдали от Солнца». Здесь не было места привычной помпезности и церемониям императорского двора. Всю позолоту сдули суровые ветра войны, оставив лишь костяк в лице одного стройного андрогина, звонким голосом кастрата объявившего о прибытии какого-то нелепого рыцаря, в котором я не сразу узнал себя.

Я пропустил слова нунция мимо ушей, но примерно представлял, что он говорит.

– Лорд Адриан Анаксандр Марло-Викторианский, верховный командующий имперским Красным отрядом, рыцарь-командор Королевского викторианского ордена, обладатель Травяного венка, кавалер ордена «За заслуги», Герой Империи!

«…со свитой», – подумал я.

Но свиты у меня не было.

Ее больше не было.

Многие зрители встали, а выжившие марсиане – те, кто поместился на «Ашкелон» и попал на корабли, запущенные из катакомб, – ударили о пол древками копий. Только экскувиторы – личная стража императора – остались неподвижны.

Если от меня ожидали поклона, то я разочаровал публику. На мне не было парадной одежды, от медалей я тоже отказался. Я не надел белый рыцарский плащ и предстал перед троном в черной форме, которую получил на Ганелоне. Она была похожа на ту, что надел сам император, и лишь красный эполет отличал меня от какого-нибудь энсина. Эполет – и меч императора, который я сунул в правый сапог.

До сих пор мне не представилось возможности его вернуть.

– Лорд Марло, – с потупленным взглядом произнес кесарь. – Мы разделяем ваше горе. Мы понимаем, что даже в эти темные времена потеря возлюбленной – великая личная трагедия. Если бы не вы, если бы не ее самопожертвенные усилия в тоннелях колониальных хранилищ, подземная крепость могла быть захвачена врагом, и мы – и вся наша Империя – могли оказаться в руках сьельсинов.

Слова кесаря повисли надо мной, как камень на веревке. Как будто все это было не взаправду. Все казалось нереальным, не могло быть реальным. Опустив голову, я подумал, что лучше бы вернулся в проспиртованную каюту на «Ашкелоне», в темный тихий некрополь под Обителью Дьявола, да хоть в пещеру на Дхаран-Туне. Мне хотелось остаться одному, подальше от жалостливых взглядов и нервозных перешептываний.

Почему меня не могут оставить в покое?

Но император еще не закончил.

– Ваши поступки… ваши поступки соответствуют самым высоким стандартам службы. Пусть никто не усомнится в том, что было нам давно известно…

Он взял идеальную драматическую паузу. Этот навык был выработан веками. Я поднял голову, чего он, несомненно, ожидал, и увидел, как он поворачивается к черной тени Леоноры, к юному Александру у подножия помоста. Кесарь держался почти небрежно, его тон был идеально отточенным и непреклонным, как Белый Меч.

– …что вы наш истинный и преданный слуга.

После убийства Аттаваисы я не пал перед императором ниц, как должен был. Но кесарь тем не менее решил вновь продемонстрировать свою власть надо мной, обновить свое покровительство и показать серьезно поредевшему двору, что я по-прежнему под его защитой.

Политика… Это слово жгло меня изнутри. Как они могут играть в политику после всего, что случилось? После всего этого?

Валка погибла…

«Ярость ослепляет, – предупредил Гибсон откуда-то из глубин. – Ярость ослепляет».

Но я уже ослеп.

– А вы? – произнес я, не сдержавшись.

Слова упали с языка, как тела повешенных с виселицы. С трибун донесся обеспокоенный шепот, на невозмутимой маске на лице императора отразилось замешательство. Он не понял вопроса. Никто не понял. Все решили, будто Марло спятил и спрашивает императора, является ли тот его слугой.

– А вы? – повторил я.

Новые тела рухнули с виселицы, ломая ноги о твердую землю.

– Вы разделяете мое горе? Серьезно?

Я усмехнулся, и император вместе с табуретом-троном расплылся перед глазами, то ли оттого, что у меня вдруг открылось тайное зрение, то ли от слез. Я отвернулся.

– Соблюдайте порядок! – воскликнул Никифор, вскинув руки.

– Тихо! – произнес император, подняв руку. Не опуская ее, он продолжил: – Да, родич. Разделяю. Я не был близко знаком с вашей женщиной, но я скорблю вместе с вами. – Император вновь стал человеком, забыв о монаршем «мы».

Тут у меня действительно брызнули слезы, и я прикрыл глаза покрытой шрамами рукой. На секунду я не осмеливался пошевелиться, вдруг осознав, что меня, по сути, выставили нагишом на сцену пред очи самой истории и что этот эпизод, как бы он ни был оценен, будут вспоминать, пока не погаснут последние звезды.

Я прекратил лить слезы и опустил руку.

«Горе – глубокая вода, – сказал я себе. – Горе – глубокая вода».

«Нет, – услышал я голос Гибсона и почти почувствовал его руку на плече. – Это по-человечески. Ты не забыл? Быть человеком – великое дело».

Не открывая глаз, я подумал, что стоит лишь обернуться, и я увижу его – и не только его. На миг мне показалось, что я увижу и ее, и Паллино, и Элару, и Гхена, и Сиран, и Айлекс, и Карима, и Корво, и всех остальных…

Быть может, я действительно сошел с ума, о чем уже давно шептались многие.

– Выполняя свой долг, вы пострадали больше, чем кто бы то ни было из наших слуг, – вновь повысил голос император.

С этим я не спорил, хотя ничто из того, что я сделал, не было сделано ради него. Почему я все это делал? Ради Империи? Ради ее жителей, мужчин и женщин? Ради того, чтобы ее дети не знали войны? Нет. Мне хотелось приключений; я сильнее, чем кто-либо со времен Александра Великого, стремился увидеть мир и изменить его так, как считаю нужным. Я мечтал о мире, но не нашел его. А потом мне явился Тихий.