– Адриан! – В коридоре появилась Валка, проскочила мимо гонца и поспешила ко мне. – Куда ты?
– Я… – Точного ответа у меня не было. – К выходу на ипподром. Сьельсины скоро атакуют.
– Пусть солдаты выполняют свою работу. – Валка схватила меня за руку. – Ты нужен здесь.
– Здесь от меня никакого толку, – ответил я, качнув головой в сторону двери. – Лориан со всем разберется, не зря же мы его взяли.
Я попытался вырваться, но Валка не выпускала, вцепившись так, что я почувствовал, как пустые адамантовые кости выпирают из-под кожи.
– Валка, отпусти.
Но вместо этого она приблизилась и обняла меня. И долго молчала, прижимаясь головой к моей груди. Мое сердце медленно выскользнуло из когтей ужаса. Я поднял руки одну за другой и обнял ее в ответ.
– Прости, – сказала она, продолжая прижиматься ко мне. – Я была бы рада спасти тебя раньше. С Дхаран-Туна. Я хотела. И Отавия хотела.
Я почувствовал, как ее голова повернулась, и увидел, что на меня смотрит золотой глаз.
– Там все время было так?
– Так, – подтвердил я. – И еще хуже.
– Чем, думаешь, это закончится?
Мои глаза нашли точку на стене, где через серый цемент протянулась белая царапина. Не отпуская Валку, я смотрел на этот белый шрам, вспоминая вспоротый живот герцога Валавара.
– Есть два варианта, – прошептал я, обнимая крепче; мне хотелось, чтобы эти объятия длились вечно. – Либо мы, либо они.
Я зажмурился, чтобы не видеть коридор.
– Они не оставили нам другого выбора.
– Нам не выпутаться? – спросила Валка, сцепив свои руки у меня за спиной.
Ей было страшно.
Не помню, боялась ли она чего-нибудь прежде. Она бывала ошеломлена и встревожена. Падала духом. Но случалось ли, чтобы Валка искренне боялась? Ни одно из прежних испытаний, переживаний не заставляло ее так ежиться, так сжиматься, как в этот долгий, тихий миг в коридоре. Я сжимал ее все крепче, не желая отпускать никогда, и ее левая рука задрожала.
– Я жалею, что все это случилось, – сказала она. – Не такой жизни я искала. Когда покинула дом, я… – Она прижалась лбом к моей груди. – Лучше бы мы не летали на Падмурак. Да и на Воргоссос. После Воргоссоса все пошло наперекосяк.
Ее пальцы вцепились в мой плащ. Левая рука вздрагивала, и я взял Валку за плечо, чтобы унять дрожь.
– Я жалею, что все это случилось с тобой. И со мной. Хотелось бы мне, чтобы ты не был… – Она сбилась и затаила дыхание. – Тем, кто ты есть.
– Мне тоже, – ответил я, прижимаясь щекой к ее голове.
Я зажмурился, и мы застыли молча, неподвижно. Удивительное спокойствие, охватившее меня в командном пункте, вернулось, словно свежий глоток воздуха в безвоздушном пространстве.
Валке было страшно.
Ради нее я не должен был бояться.
Ужасы Дхаран-Туна, яму, стену, плетки, избиения, сломанные кости, голод, холод, ослепительную боль при сдирании кожи… все это я мог отставить в сторону. Это был яд, не менее опасный, чем страх. Но я испытал все, чего только может бояться человек, лицом к лицу столкнулся с бессмертным божеством, которое было древним еще на заре Вселенной, – и выжил. Валка тоже выжила и теперь остро нуждалась во мне.
Я когда-то сказал, что женщины всегда дотошно оценивают мужчин. Они могут стать нашими судьями, прокурорами и даже палачами, если мы чем-то им не угодим; и нашими заступницами, если сочтут нас достойными. В Золотую эру Земли дамы в знак расположения повязывали ленты и банты на копья рыцарей, прежде чем те отправляли своих боевых скакунов в бой. Мужчины делали предложения о браке, преклонив колено, и предлагали женщинам кольца и свои мечи. Если женщина имела достоинство, она сохраняла кольцо, а меч возвращала избраннику.
Валка давным-давно отдала мне свой знак расположения. На поле боя, на Ураганной стене Береники. Я до сих пор его носил и не снимал с тех пор, как вновь отыскал в пыльном заброшенном поместье Маддало, где он дожидался меня много лет.
Она вытащила его – серебряный медальон на цепочке – из-под моего нагрудника. Он звякнул о керамическую пластину, и Валка не сразу поймала его дрожащей ладонью.
– Я видела, как ты погиб, – сказала она. – Мы это никогда не обсуждали, но ты знаешь, что я видела.
Я поднял голову и мельком посмотрел по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь из пажей или логофетов может услышать. Но мы были одни. Только пыль сыпалась с бетонного потолка после взрыва очередной бомбы.
– Знаю. – Я положил руку на ее кулак, чтобы остановить дрожь.
Она растопырила ноздри и сказала:
– Я больше не могу. Не могу. Мы не можем все это продолжать. – И снова уткнулась лбом мне в грудь.
В ее волосах еще держался запах ладана и сандала, скрытый, но не уничтоженный усталостью и химической реакцией тела на страх.
– Я не могу снова тебя потерять.
Она ударила меня кулаком, в котором была зажата филактерия.
– Знаю, – повторил я, не отпуская ее.
– Нужно ею воспользоваться, – сказала Валка.
Отступив совсем чуть-чуть, чтобы лучше видеть ее, я заметил, что она гладит медальон, глядя на свое отражение в серебре, но не видя его. Валка видела нечто иное, чего не видел я.
Но я сразу понял что, и у меня перехватило дыхание.
– Ты серьезно?
– Думаю, да, – кивнула она.
Я едва не засмеялся, но не хватило воздуха.
На Тавросе не существовало института брака. Пожениться означало предпочесть одного человека – одного партнера – остальным, а в их странной, неестественной для меня культуре такое предпочтение считалось дискриминационным. Детей покупали у клана, у государства, за деньги и репутацию – и покупателем всегда был один человек, не пара. Каждому члену клана позволялось воспитать одного, максимум – двух детей, без посторонней помощи. Валку воспитывал отец. Мать она даже не знала. Зачастую донорские клетки также предоставлялись кланом, и лишь немногие специально просили, чтобы донором стал кто-то из друзей или любовников.
В моей филактерии хранился образец крови Валки, а Валка носила капсулу с моей кровью. Таков был компромисс, на который она согласилась пойти. Она до сих пор слишком придерживалась тавросианских принципов, чтобы согласиться на брак по имперской традиции, но достаточно отошла от них, чтобы нарушить закон своего народа. Членам кланов Демархии запрещалось обмениваться филактериями, запрещалось иметь братьев и сестер, а также двух родителей. Такие узы в понятии тавросианцев считались непозволительной привилегией.
Но Валка нарушила правила ради меня.
– Я хочу ребенка, – сказала она. – Наверное. Нашего ребенка.
Я потерял дар речи. Всю жизнь она этому противилась. Быть может, тавросианское воспитание не позволяло ей даже думать об этом. Я толком не знал и по прошествии времени решил больше не спрашивать. Меня устраивало, что мы вместе, несмотря на то что она не стала леди Марло, а оставалась лишь «спутницей Марло». Этого было достаточно.
Но, судя по всему, за столетия ее воля ослабла, и в глубине души появилось желание, о котором она ранее не подозревала.
– Я… – с трудом ворочал я языком, во рту пересохло. – Ты уверена? Я ведь палатин.
Ребенок, рожденный без одобрения Империи, без печати императора и присмотра Высокой коллегии, обречен быть интусом, обречен иметь отклонения, как Лориан. Как Гиллиам Вас.
Но мне было все равно.
Валка снова ударила меня в грудь, не выпуская филактерию.
– Anaryan, мы тут твоего чертова императора спасаем. Не хочу ничего слышать про палатинов, высокие коллегии и прочую чепуху. Он перед тобой в долгу! Он обязан нам и прекрасно это понимает! Как только выберемся отсюда, попроси его дать нам то, чего мы хотим.
Я все-таки рассмеялся и поцеловал ее.
– Договорились! – воскликнул я со слезами на глазах. – Ты правда уверена?
Она укусила меня за губу, обвила рукой шею и обняла так, как будто, кроме нас, во Вселенной никого не было.
– Сомневаешься во мне?
– Нет, – просто ответил я. – Нет.
Я целовал ее в сумраке бункера, пока снаружи грохотало, а земля содрогалась от огненных взрывов. Все это перестало иметь значение. Зачем это все, когда у меня была она, а у нее – я? Этого было вполне достаточно.
