Наступила истинная тьма.

В ней вспыхнул свет.

Бело-голубой, ясный, как лунное сияние.

Джаддианский меч. Мой меч.

– Умри же раз и навсегда, – произнес Сириани, занося клинок.

Мир умолк и застыл, словно само Время остановилось. Северин когда-то обмолвилась, что, по ее мнению, я иначе, чем простые люди, ощущал время, что мой мозг обрабатывал его в более высоком разрешении и в меньших дозах. Настолько маленьких, что я мог замечать квантовые ответвления вероятностей, а мгновения казались мне часами.

Я прислушался и ничего не услышал.

Но увидел.

Я бы расплакался, если бы в этом состоянии и временно́м пространстве можно было плакать. Мое тайное зрение вернулось, и я чистым взглядом посмотрел на себя на фоне бесконечного «сейчас». Бесчисленные Адрианы стояли на коленях в цепях, жались к земле, дерзко стояли, олицетворяя линии вероятности, которым не суждено было воплотиться в реальность. Читая это, вы, наверное, представляете, что существовало – и существует – бесконечное количество других миров. Думаете, что наши поступки не имеют значения, потому что где-то, когда-то мы хотя бы раз делали все, что угодно.

Это не так.

Случается только то, что случается. Но Вселенная запоминает то, что не случилось. Альтернативные прошлые не исчезают. Ничто не исчезает. Ни материя. Ни энергия. Ни вероятность. Я присмотрелся к своим альтер-эго, заглянул в бездну бесчисленных возможностей, событий столь далеких и невероятных, что им вряд ли суждено было когда-то случиться.

Другие Адрианы в ответ посмотрели на меня, встретились со мной глаза в глаза.

В великом дворце джаддианских князей, Алькас-дю-Бадре, есть зеркальный зал. Посреди него стоит серебряный фонтан с прудом, рыба в котором, по утверждениям порфирогенетиков, никогда не умирает. Под светом хрустальных люстр зал отражается в зеркальных стенах, преломляется в бесконечных вариациях. Сидя на мраморной рампе, медитирующий князь может почувствовать себя центром вселенной, увидеть себя и вечный фонтан в этих идеальных зеркалах.

Так было и со мной.

Я моргнул, и в этот миг мое зрение преломилось. Я больше не был чертой, протянувшейся через потенциальное настоящее, но стал точкой фокуса в калейдоскопе, где каждая грань отражала другую версию меня.

В критической ситуации что-то внутри меня изменилось. Я как будто впервые обрел способность ясно, осознанно мыслить. Не утратил умение чувствовать боль и грусть, но как бы перешагнул через них. Через все. Мои мучения и все ужасы этого места подтолкнули меня к открытому всем ветрам уголку души, которого не достигали эмоции. Я очистился и, очистившись, увидел все.

Моя голова по-прежнему лежала на алтаре – я чувствовал лицом сухой холодный камень, но увидел двойным зрением темную бездну за гранью смерти.

«Найди нас, – раздался в ушах знакомый ровный голос. – Найди нас в себе».

Надо мной стоял Адриан Марло, каким я видел его в темнице конклава. Его спутанные волосы с проседью ниспадали до пояса. Сквозь полупрозрачную кожу цвета слоновой кости проступали ребра. Глаза глубоко впали. Руки и голые бедра были покрыты широкими шрамами, а на лице отпечатались следы когтей и зубов.

Неужели я уже умер?

Когда я погиб на «Демиурге», меня встретил мой двойник, облаченный в черное одеяние. Я сильно изменился. Многое выстрадал. Многое потерял. Я посмотрел на себя, избитого, оборванного. Двойник протянул руку, держа тремя пальцами некий предмет.

Я взял его – тоже тремя пальцами.

На миг наши взгляды – мой и другого Адриана – встретились.

– Отомсти за нас, – сказал он, как я недавно сказал Лориану.

Я кивнул и понял. Он был одним из тех Адрианов, которых никогда не было. Адриан, который потерпел неудачу, который в свой последний миг рванулся сквозь время. Время, что не наступило. Прошлое, что не наступило и теперь затерялось во времени. У него не получилось. А у меня – у нас – еще могло получиться.

– Отомщу.

Под алтарем я нащупал увесистый предмет. Несмотря на цепи, я схватил его и даже сквозь перчатку почувствовал мягкую кожу. Видение отпустило меня, и я сжал пальцы на знакомом активаторе и оковке. Я направил рукоять вниз, зажмурился и, взяв ее двумя руками, нажатием двух кнопок активировал клинок. Высшая материя расцвела над песками. К моей шее устремился вражеский клинок, и, отражая его, я одним ударом рассек сковывавшие меня цепи и надвое разрубил алтарь. От удара мой меч изогнулся, и на миг я испугался, что сам отрублю себе голову.

Но раздался болезненный вздох и стон, и я, свободный от оков, перекатился на спину, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу.

Серебряная кровь хлестала из бока великого царя, и он отшатнулся, зажимая рану ладонью. Я поднялся, опираясь левой рукой на разрубленный алтарь и держа меч перед собой в увечной правой. Элуша вытаращился на меня. Со страхом? С яростью?

– Как? – изумился он.

Я не ответил.

На миг весь мир как будто застыл, хотя внизу продолжалась бойня. Мы смотрели друг на друга – две одинаковые шахматные фигуры в центре доски, с одинаковыми мечами в руках.

С одним и тем же мечом.

Неуверенно держа рукоять трехпалой рукой, я нащупал на поясе активатор щита и включил энергетическую завесу. Я не верил, что она включится. Доспех так давно не обслуживался, что она не должна была включиться. Но графеновая батарея, что была в поясе еще с Падмурака, сохранила заряд. Фрактальная завеса скрыла меня с головой, слабо померцав в воздухе, прежде чем стать невидимой. Под защитой я взял меч двумя руками и двинулся вперед, надеясь заставить великого царя защищаться. Вати спрыгнуло со ступенек на помощь хозяину, но тот жестом приказал ему остановиться. Генерал замер, не убирая руки с керамического меча на поясе.

Стоя лицом к лицу с Пророком, я услышал с площадки у лестницы тихий крик.

– Полусмертный! – кричал чей-то хрупкий голос. – Полусмертный!

Они увидели меня, и клич тут же подхватила тысяча глоток.

– Полусмертный! – кричали они, воодушевляя друг друга перед последним боем. – Полусмертный!

Я бросился вперед, целясь мечом в бедро царя чудовищ.

Не отнимая руки от раны, Элуша парировал мой выпад и заставил опустить клинок. Даже раненный, сьельсинский правитель нависал надо мной, как девятый вал, ухмыляясь прозрачными зубами.

– Тебе не отнять… мою победу, – прошипел он, ударив меня лбом в лицо.

В последний момент я успел опустить голову, так что костистый лоб царя ударил меня не в нос, а выше. От силы толчка я все равно пошатнулся; ноги подкосились, как старые ветки. Я упал на пол, прикусив язык.

Я не был прежним. Несмотря на всю решимость, на справедливый гнев, мне не хватало сил. Годы в тюрьме на Дхаран-Туне, на стене, в яме и под скальпелем многое у меня отняли. Мне удалось встать, но, кроме этого, я мало на что был способен.

– Очередной фокус! – прошипел Пророк, разглядывая мое оружие. – Спрятал его в комбинезоне так, что мы не заметили?

Он занес меч для удара, закряхтев, когда от движения рана в боку открылась шире. Секундного замешательства было достаточно. Я откатился в сторону под алтарем Элу и поднялся на ноги. На рукаве по-прежнему мигал сигнал. Я поднял меч в защитной стойке, попутно обратив внимание на схватку сьельсинов с моим отрядом. Убив Дораяику, я мог бы обратить ход боя в свою пользу, разбить новообразованную сьельсинскую империю обратно на тысячу семьсот фракций. Без лидера они принялись бы грызться друг с другом за право добраться до нас.

– Адриан! – закричала Элара. – На «Тамерлан»! Нам надо попасть на «Тамерлан»!

Я не ответил. От «Тамерлана» не было никакого толку. Линкор потерял летную годность. Падение окончательно доломало его, а черный дым означал, что внутри начался пожар. Еще немного, и языки пламени вырвутся на свободу, упиваясь воздухом Эуэ.

Корабль был потерян.

Элуша обогнул алтарь, прижимая окровавленную руку к ране. Он махнул мечом. Я поднял свой вовремя, и его клинок отскочил, как плоский камешек от поверхности воды. Описав мечом полукруг, Сириани снова опустил его с невозмутимостью палача.